𝑠𝑎𝑦 𝑖𝑡. 𝑠ℎ𝑜𝑤 𝑖𝑡. 𝑛𝑜𝑤
Утро после боулинга накрыло Милан серым, тяжёлым небом.
Аделия проснулась от того, что зайчик упал с кровати. Глухой стук мягкой игрушки об пол моментально вырвал её из тягучего, беспокойного сна, в котором не было ни лиц, ни слов — только смутные тени и давящее чувство тревоги. Она лежала, уставившись в потолок, и чувствовала только пустоту. Ту самую, которая приходила всегда, когда становилось слишком больно. Защитный механизм. Отключение чувств. Петросян уходила в неё, как в убежище — другого способа спасаться просто не знала.
Тело было тяжёлым, будто налитым свинцом. Каждая мышца ныла от напряжения, хотя она ничего не делала — просто лежала, сжимая в пальцах край одеяла и глядя куда-то в одну точку. Мысли ворочались медленно, нехотя, прямо, как больные звери в клетке.
Она даже не плакала. Слёзы кончились ещё ночью, когда она ворочалась, сжимая в руках телефон с тем самым сообщением, которое перечитывала раз за разом, пока экран не погас в последний. Сначала Аделия плакала навзрыд, уткнувшись в подушку, чтобы никто в соседних номерах не слышал. Потом всхлипывала тихо, беззвучно. А под утро её горькие слёзы просто закончились. Осталась только эта ледяная пустота и слова, въевшиеся в память.
«His first kiss was with me. His first time was with me.»
Эти слова пульсировали в висках в такт сердцебиению, не давая нормально дышать. Они буквально отравляли каждый вдох. Петросян за эту ночь перечитала сообщение уже столько раз, что тупо выучила его наизусть. Каждое слово. Каждую гребаную букву. Каждую ядовитую каплю.
«I know him in ways you could never even imagine.»
«You're just a fling at the Olympics.»
Аделия зажмурилась, пытаясь выдавить из себя эти мысли, но они никак не уходили. Вцепились мёртвой хваткой куда-то в самую глубину сознания и не отпускали.
— Вставай, — сказала она себе хрипло. Голос прозвучал пусто. Будто говорил кто-то другой, а она просто наблюдала со стороны. — Ты справишься. Ты всегда справлялась. Это последние дни.
Петросян заставила себя подняться. Тело слушалось плохо, с противным скрипом, будто все механизмы внутри заржавели за одну эту ночь.
Дойти до душа. Встать под горячую воду. Стоять, пока кожа не покраснеет, пока пар не заполнит всю ванную, пока не начнёт казаться, что можно смыть с себя эту липкую грязь. Она тёрла кожу мочалкой почти до боли, будто пыталась стереть не только вчерашний вечер, но и все свои чувства, всю свою наивность и глупость.
Но они оставались. Попросту въелись под кожу и никак не отпускали.
Выйдя из душа, она долго стояла перед зеркалом, закутанная в полотенце, и смотрела на своё отражение. Из запотевшего стекла на неё смотрела чужая девочка. Красные, опухшие глаза. Бледное, почти серое лицо. Спекшиеся губы, которые она искусала ночью, сдерживая крики боли. Тёмные круги под глазами — такие глубокие, будто она не спала не ночь, а всю неделю.
Петросян отвернулась. Смотреть на это было почти невыносимо.
Механически, не думая, она натянула чёрные джинсы — те, что валялись на стуле. Потом долго рылась в шкафу, пока рука не нащупала простой чёрный лонгслив. Мягкий, свободный, без надписей и этих дурацких нейтральных символик, без всего. Обычная вещь для обычной девочки, которой она никогда не была.
Никакой его толстовки. Никакого его запаха. Никаких напоминаний.
Она замерла на секунду, глядя на прикроватную тумбочку, где ещё вчера лежал её телефон с тем самым сообщением. Где-то глубоко внутри кольнуло — остро, болезненно, но она заставила себя не думать.
— Ты справишься, — повторила она своему отражению. — Прекращай уже быть тряпкой, бывало и хуже.
В этот раз девичий голос прозвучал чуть твёрже. Или ей только показалось.
Она вышла из номера, даже не оглянувшись на зайчика. Не могла. Если посмотрит — развалится окончательно. А сегодня это было под строжайшим запретом.
Коридоры олимпийской деревни были привычно пусты — только где-то вдалеке сновали волонтёры да пару спортсменов из азиатских сборных переговаривались на непонятном языке. Аделия шла быстро, почти бежала, вжимая голову в плечи. Чёрный лонгслив, чёрные джинсы, волосы собраны в небрежный хвост — она хотела быть незаметной. Раствориться в этих бесконечных серых стенах, стать частью этого безликого коридора.
Но, как назло, не получилось.
Она всегда была слишком заметной. Слишком маленькой. Слишком... собой.
❤️🔥❤️🔥❤️🔥
Столовая гудела привычным утренним гулом.
Аделия вошла внутрь, и первое, что почувствовала — запах дешёвого кофе. Такой знакомый и обычный, от которого почему-то защемило сердце. Она нечеловеческими усилиями, заставила себя не думать ни о чём. Не вспоминать. Просто механически взяла поднос в руки, на автомате положив на него яичницу, фрукты и чашку чёрного чая. Руки двигались сами, глаза смотрели в одну точку. Она не искала его. Она вообще ничего не искала. Если только спокойствия и тишины перед показательным стартом.
Но мечтам было не суждено сбыться. Когда Петросян повернулась к залу, чтобы найти свободное место, она тут же увидела его.
Он сидел за столиком американцев вместе с Максом, Эндрю и ещё парой ребят из сборной. Смеялся над чем-то, запрокинув голову — так, как умел только он. Светлые волосы падали на лоб, глаза блестели, улыбка была такой родной, такой болезненно знакомой, что у неё перехватило дыхание.
Илья.
Её Илья.
Который никогда не был её.
Аделия замерла посреди столовой с подносом в руках, чувствуя, как земля мгновенно уходит из-под ног. Люди обходили её, кто-то что-то говорил, но она не слышала. Смотрела только на него.
И в голове понеслись картинки, которые преследовали её во снах. Жестокие, беспощадные, от которых хотелось кричать в голос и просто рвать на себе волосы.
Она представила, как он целует Изабо. Впервые. Там, в Бостоне, на какой-то дурацкой вечеринке. Как он наклоняется к ней, как его губы касаются её губ. Как она, наверное, смеялась потом, обвивая руками его шею. Как он смотрел на неё — так же, как смотрел на Аделию? С той же нежностью? С тем же светом в глазах?
Представила, как они были вместе. Впервые. Его первый раз. С ней. С Изабо.
Эта мысль ударила под дых так сильно, что Аделия покачнулась. Поднос неминуемо дрогнул в руках, чашка жалобно звякнула о блюдце.
Она зажмурилась на секунду, пытаясь выкинуть это из головы. Не получалось.
А потом представила другое. Как он обнимал её, Аделию, в той самой галерее на рассвете. Как целовал так, будто учил наизусть. Как шептал, что она — его единственная настоящая любовь, после этого злосчастного мороженого. Как смотрел на неё в то утро, когда они проснулись вместе, и в его глазах было столько нежности, что у неё сердце останавливалось.
Как всё это могло быть одновременно? Как он мог быть с Изабо — и с ней? Как его первый раз, его первая нежность, его первые слова любви могли принадлежать другой?
А если и слова любви он говорил ей первой? Если всё, что было между ними — просто повторение? Просто опыт, который у него уже был?
«You're just a fling at the Olympics.»
Слова Изабо впились в мозг раскалёнными иглами.
Аделия смотрела на него и чувствовала, как внутри разрывается что-то важное. Она хотела подойти к нему. Хотела упасть в его объятия, спрятать лицо у него на груди и забыть обо всём. Хотела, чтобы он обнял её и сказал, что это всё неправда, что Изабо врёт, что он никогда...
Но она не могла.
Потому что слишком боялась. Потому что эти слова въелись слишком глубоко. Потому что внутри неё была только ледяная пустота и миллион вопросов, на которые она не хотела знать ответы.
Именно в этот момент Илья поднял голову.
И их взгляды встретились через всю столовую — через десятки столиков, через чужие лица, через этот гул, который вдруг исчез, растворяясь и просто переставая существовать.
Секунда.
Две.
Три.
В его аквамариновых глазах мелькнуло что-то — узнавание, надежда, боль. Она отчётливо увидела, как он моментально напрягся, как его рука с вилкой замерла где-то на полпути ко рту. Как Макс что-то сказал ему, но он не отреагировал.
Он смотрел только на неё.
Аделия смотрела на него.
И в этой бесконечной секунде поместилось всё. Их первая встреча в холле отеля. Его тёплая ладонь, сжимающая её ледяные пальцы. Рассвет в галерее. Мармеладки. Его мягкая улыбка на той самой тренировке четвертных и эти бесконечные касания, которые распускали огонь под кожей.
И слова Изабо. Ядовитые, убивающие, моментально разрывающие сердце в клочья.
Аделия отвела взгляд первой.
Просто не выдержала. Не смогла.
Она быстро прошла к свободному столику в углу, где уже сидела Соня с какой-то книгой на английском. Села, поставила поднос, уставилась в тарелку. Руки дрожали, а сердце колотилось где-то в горле.
— Ты чего? — встревоженно спросила Самоделкина, тут же откладывая книгу и внимательно вглядываясь в её лицо.
— Ничего, — автоматически ответила Аделия, поправляя чашку чая на блюдце. — Просто устала.
Соня посмотрела на неё долгим взглядом, но ничего не сказала. Просто кивнула и отвернулась, давая такое необходимое пространство.
Петросян ковыряла яичницу вилкой, совсем не чувствуя вкуса. И тут её взгляд упал на стол. Рядом с Сониной книгой лежала открытая упаковка мармеладок. Разноцветные, яркие, такие знакомые.
Сердце в груди судорожно замерло.
Она смотрела на эти мармеладки и видела совсем другое. Ночь. Пустой холл отеля. Автомат с закусками. Она стоит перед стеклом и смотрит на разноцветное желе, как на последнее чудо света. А он подходит сзади и просто спрашивает: «Они выглядят опасными?»
Видела его улыбку, когда она сказала, что не купит. Видела, как он потом принёс ей пачку — ту самую, которую она сжимала в руках, стоя на пороге своего номера в мокрых волосах и пижаме. Видела, как он смотрел на неё тогда — будто она была самым ценным, что есть в этом мире.
Видела другую ночь. Рассвет в галерее. Рожок с мармеладками сверху. Его губы, пробующие сладость. Его шёпот: «С мармеладками всё становится ещё лучше». Его поцелуй, от которого остановилось время.
Аделия сглотнула. В горле застрял ком, а на карамельных глазах выступили предательские слёзы.
«С мармеладками всё становится ещё лучше».
Она резко отвернулась и уставилась в стену, пытаясь не смотреть на эти разноцветные кусочки счастья, которые теперь стали своеобразным символом сердечной боли.
— Адель? — тихо спросила Соня. — Ты точно в порядке?
— Да. Просто... убери мармеладки, пожалуйста. Я очень сильно их хочу, а... А у меня режим. Перед выступлениями... категорически запрещено.
Соня удивлённо и как-то непонимающе посмотрела на неё, но после, послушно закрыла упаковку и молча убрала её в рюкзак.
Аделия выдохнула. Стало чуть легче. Совсем чуть-чуть, но легче.
Краем глаза Петросян видела, как Илья что-то говорит Максиму. Как Наумов качает на это головой, и как Илья, вопреки всему, достаёт свой телефон.
Секунда- две, и телефон в кармане Аделии вибрирует.
Она не стала смотреть. Знала, что это он. Знала, что, если прочитает — развалится окончательно.
Телефон завибрировал снова. Ещё раз. Потом ещё раз.
Аделия сжала вилку так, что костяшки побелели. Просто смотрела в тарелку, не поднимая глаз. Считала про себя, вдыхала. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Телефон наконец замолчал, и она выдохнула.
Только вот краем глаза тут же уловила движение. Илья встал из-за стола, направляясь в её сторону. Медленно, но решительно.
Аделия тут же вскочила на ноги, громко скрипнув ножками стула по полу.
— Прости, — бросила она удивлённой Соне. — Мне надо идти.
— Но ты ведь даже не поела...
— Потом. Всё потом.
Петросян рванула к выходу, почти бегом, лавируя между столиками и совсем не глядя по сторонам. В голове стучало только одно: не оборачиваться, не смотреть и не думать.
Она вылетела в коридор пулей, проносясь мимо группы волонтёров. Завернула за угол и только тогда позволила себе остановиться.
Прислонилась спиной к холодной стене, прикрывая карамельные глаза и тщетно попыталась отдышаться.
В кармане чёрных джинсов снова завибрировал телефон.
Она достала его. Экран светился новыми уведомлениями. Ещё три новых сообщения от него. Петросян не открыла. Просто смотрела на его имя на экране, чувствуя, как по щекам текут предательские слёзы.
— Прости меня, пожалуйста, — прошептала она куда-то в пустоту. — Я не могу. Я просто не могу, Илья.
❤️🔥❤️🔥❤️🔥
Время после столовой тянулось невыносимо медленно.
Аделия сидела в своей комнате, обняв зайчика, и просто бездумно смотрела в одну точку на стене. Она была вымотана. Не физически — там всё было в порядке, тело было готово к вечернему выступлению. Она была вымотана эмоционально. До дна. До последней капли.
Мысли об Изабо, о его первом разе, о словах, въевшихся в память, — всё это было где-то там, на фоне. К полудню же Петросян уже давно устала это пережёвывать. Устала чувствовать боль. Устала думать и переживать.
Хотелось только одного — чтобы этот день побыстрее закончился. Чтобы она вышла на этот чёртов лёд, откатала, сделала свою работу. А потом... А потом будь что будет.
В дверь постучали.
— Адель? — это был голос Глейхенгауза. — Открой, пожалуйста.
Она моментально вздрогнула, быстро проводя ладонями по лицу, хотя слёз уже не было. Петросян поспешно подошла к двери и открыла.
Даниил Маркович стоял в коридоре с планшетом в руках и внимательно смотрел на неё. Смотрел так, как умел только он — пронзительно, но мягко. Почти по-отечески. Взгляд скользнул по её лицу, по тёмным кругам под глазами и по опухшим векам. В нём тут же мелькнуло понимание.
— Ты чего не на завтраке? — спросил он, входя в комнату подопечной. — Соня сказала, ты убежала из столовой бледная как мел.
— Да всё нормально, — автоматически ответила Аделия, устремляя свой взгляд в пол и прикрывая дверь. — Просто не выспалась.
Глейхенгауз лишь хмыкнул. Прошёл к окну, посмотрел на залитую солнцем улицу, а потом медленно повернулся к ней.
— Адель, я тебя знаю с тех пор, как ты ещё под стол пешком ходила. Точнее, на коньках ездила. Не ври мне.
Она молчала. Смотрела в пол, на свои босые ноги и на вытертый ковёр олимпийской деревни. Слова застревали где-то в горле острыми комками.
— Ладно, — вздохнул он, и в этом вздохе было столько тепла, что у неё защипало в глазах. — Не хочешь говорить — не надо. Но сидеть в четырёх стенах и киснуть — послед дело. Одевайся.
— Куда?
— Пойдём гулять по Милану. — он говорил тоном, не терпящим возражений, но карие глаза всё равно оставались мягкими. — Погода, между прочим, отличная. Солнце, тепло. Показательные вечером, надо проветрить голову, а не сидеть тут и себя накручивать.
— Даниил Маркович, я не хочу...
— А кто спрашивает? — перебил он, и в голосе прорезались привычные тренерские нотки, за которыми, однако, чувствовалась забота. — Я твой тренер или где? Сказал одевайся — значит одевайся. Через десять минут жду в холле. И не вздумай спорить, а то ещё упадёшь на тренировке и травмируешься, не дай бог. Нам это перед показательными не надо.
Он усмехнулся своей шутке, коротко хлопнул её по плечу и вышел, оставив дверь открытой.
Аделия смотрела ему вслед и чувствовала, как где-то глубоко внутри, под слоями пепла, что-то слабо шевелится. Забота. Тёплая, почти отцовская забота, от которой моментально захотелось оказаться в крепких объятиях и раскрыть все свои тайны, что были на душе.
Она медленно переоделась из домашнего в обычную одежду. Те же чёрные джинсы, тот же чёрный лонгслив — мягкий, приятный, подчёркивающий всю её миниатюрность. Шоколадные волосы распустила — сил не было возиться с хвостом. Накинула лёгкую куртку, сунула ноги в кроссовки.
И тут взгляд упал на телефон.
Он всё ещё лежал экраном вниз, тёмный, безмолвный, но она знала — там, внутри, его слова. Его попытки достучаться. Его боль, которая эхом отзывалась в её собственной.
Аделия на мгновение замерла. Секунду боролась сама с собой. А потом всё же протянула руку и перевернула его.
Экран засветился уведомлениями. Шесть сообщений от него.
Она открыла.
➥ «Адель, пожалуйста, ответь. Я не понимаю, что случилось.»
➥ «Если я сделал что-то не так, скажи мне. Я всё исправлю.»
➥ «Ты даже не представляешь, как я схожу с ума. Пожалуйста.»
➥ «Я не знаю, что произошло, но я хочу это исправить. Просто дай мне шанс.»
➥ «Давай встретимся и просто поговорим?»
➥ «Адель... Ну ответь хоть что-нибудь.»
Она смотрела на эти слова и чувствовала, как пепел внутри начинает вибрировать. Там, глубоко, под обломками, что-то пыталось пробиться наружу. Надежда? Любовь? Боль? Наверное, всё вместе, замешанное в тугой, пульсирующий комок.
«Я не знаю, что произошло, но я хочу это исправить.»
Она тут же представила себе его аквамариновые глаза. Его растерянное лицо в столовой. То, как он смотрел на неё через весь зал — с такой надеждой, с такой болью, что у неё сердце разрывалось.
Как же ей хотелось ответить. Хотелось написать: «Я, кажется, люблю тебя, и это так больно, что я не знаю, как дышать». Хотелось упасть в его объятия и забыть обо всём.
Но слова Изабо не отпускали. Они буквально стояли перед глазами.
«His first kiss was with me. His first time was with me.»
«You're just a fling at the Olympics.»
Если всё, что между ними — просто повторение? Если он уже говорил эти слова другой? Если его нежность, его касания, его шёпот — всё это уже было? С кем-то другим? И это ничего не значит?
Аделия поспешно закрыла сообщения, так и не ответив.
Она просто не могла.
Сунула телефон в карман куртки, рядом с ключами от номера, и вышла, даже не оглянувшись.
❤️🔥❤️🔥❤️🔥
Милан встретил их ослепительным солнцем.
Аделия вышла из отеля, и первое, что почувствовала — тепло на коже. Настоящее, живое, почти ласковое. Воздух пах приближающейся весной, свободой и чем-то неуловимо сладким — то ли цветами из уличных кафе, то ли просто надеждой, которая, вопреки всему, продолжала теплиться где-то в самой глубине.
Глейхенгауз ждал её у входа, уже с двумя стаканчиками кофе в руках. Солнце мягко играло в его русых волосах, делая моложе, почти беззаботным.
— Держи, — протянул он ей один. — Пей. Ты сегодня не завтракала, я знаю.
— Откуда? — спросила Петросян, благодарно принимая тёплый стаканчик.
— Соня сказала. У меня везде свои люди. — Даниил Маркович по-доброму усмехнулся. — Давай, давай, не тормози. Остынет.
Аделия сделала глоток. Кофе был горячим, чуть горьковатым, с привкусом шоколада. Она тут же вспомнила, как Илья морщился, когда пил кофе. Вспомнила, как говорил, что ненавидит эту горечь, но будет пить, чтобы прикрыть её перед отцом.
Она поспешно постаралась отогнать от себя эту мысль. Заставила почти не думать.
Они пошли по узким миланским улочкам, залитым солнцем. Город жил своей жизнью — туристы щёлкали фотоаппаратами, местные спешили по делам, где-то играла уличная музыка, пахло свежей выпечкой, кофе, и чем-то ещё, тёплым и уютным.
Глейхенгауз рассказывал какие-то истории из своей жизни, из жизни спортсменов, шутил, подкалывал. Аделия слушала вполуха, моментами кивала и даже улыбалась. Но мысли были далеко — где-то там, в столовой, где он сидел с американцами и смотрел на неё с такой надеждой.
Они вышли на какую-то небольшую площадь, залитую солнцем. Фонтан с каменными скульптурами, скамейки, голуби, и вдоль — ряд ювелирных лавок. Маленьких, уютных, с сияющими витринами, в которых отражалось потеплевшее, хоть и всё ещё февральское небо.
— Зайдём? — спросил Глейхенгауз, кивая на одну из них. — Посмотрим на красивое. Отвлечёшься. Женщинам всегда помогает.
Аделия лишь пожала плечами на это, но зашла. Просто чтобы не спорить. Просто чтобы сделать хоть что-то.
Внутри пахло кожей, полиролью и чем-то дорогим, почти неуловимым. Витрины переливались золотом и серебром. Кольца, серьги, браслеты, часы — всё сияло, манило, обещало что-то, чему она уже не верила.
Петросян скользила по ним невидящим взглядом, почти механически, пока...
Пока не увидела его.
Браслет-обруч. Тонкий, изящный, из золота — не яркого, кричащего, а приглушённого, тёплого оттенка. Он лежал на чёрном бархате, подсвеченный мягким светом, и казался почти живым. Простая, элегантная вещь — без камней и вычурных узоров, только гладкость металла, которая, казалась, впитала в себя всё тепло этого солнечного дня.
Аделия подошла ближе, как притянутая магнитом. Сердце отчего-то забилось быстрее.
— Хотите посмотреть? — подошла продавщица, приятная женщина в строгом костюме и с тёплой улыбкой.
— Да, — выдохнула Аделия, совсем не узнавая свой голос.
Уже спустя мгновение, браслет оказался в её руках. Лёгкий, почти невесомый, такой гладкий и прохладный на ощупь. Она провела пальцем по внутренней стороне, просто так, машинально, и замерла.
Гравировка.
Тонкая, едва заметная, выведенная изящным шрифтом. На английском.
«I love you, now & forever»
Аделия смотрела на эти слова и чувствовала, как земля снова уходит из-под ног. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом совсем понеслось вскачь.
«I love you, now & forever»
Те самые слова, которые она мечтала услышать. Те самые, в которые так хотела верить. Те самые, которые он ещё не говорил ей — они не успели, не дошли, не решились. А теперь оказались выгравированы на холодном металле.
— Красивый, да? — спросила продавщица на акцентном английском, заметив её реакцию. — У него есть мужской вариант, чуть шире. Тоже с такой же гравировкой внутри. Очень популярная модель среди молодых пар. Покупают друг другу как символ... ну, вы понимаете.
Аделия смотрела на браслет и видела не металл. Она видела его руку. Видела, как этот браслет будет смотреться на его запястье — чуть выше того места, где пульсирует вена. Как будет блестеть на свету, отражая солнце и касаться его молочной кожи. Как будет напоминать ему...
Она зажмурилась на секунду.
А будет ли? Увидятся ли они ещё? Захочет ли он её видеть после того, как она сбежала из столовой, игнорировала его сообщения, даже не взглянула, когда он подошёл?
Мысли заметались.
«Может, я никогда ему его не подарю. Может, он останется в этой коробочке, в кармане моей куртки, как напоминание о том, что могло бы быть. Может, это просто красивый жест в никуда.»
Но тоненькие пальцы уже сжимали браслет, не желая отпускать.
— Я беру, — сказала она тихо, но твёрдо.
Продавщица лишь улыбнулась.
— Вам его упаковать?
— Да. Пожалуйста.
Пока женщина заворачивала браслет в бархатную васильковую коробочку, аккуратно обвязывая её лентой, Аделия всё также стояла у витрины и смотрела на своё отражение. Чёрный лонгслив, бледное лицо, тёмные круги под глазами. Она не узнавала себя. В кого она превращалась? В тень прежней себя?
— Готово, — продавщица протянула ей маленький свёрток.
Аделия быстренько расплатилась, пряча коробочку куда-то в карман куртки. Рядом с телефоном, где всё ещё лежали его трогательные сообщения, оставленные без ответа.
— Дорогой подарок, — заметил Даниил Маркович, когда они вышли из магазина на залитую солнцем площадь. — Для кого?
— Для себя, — соврала Аделия, глядя куда-то в сторону.
Он посмотрел на неё долгим взглядом — тёплым, понимающим, чуть грустным. Посмотрел так, будто видел её насквозь, будто знал все ответы на вопросы, которые она боялась задать и не давил.
— Ладно, — сказал он просто. — Тогда пойдём дальше. Там ещё Дуомо, надо же посмотреть на главный собор.
Она лишь кивнула в ответ, и они пошли, пока маленькая бархатная коробочка грела карман. Или это просто солнце.
Аделия не знала.
❤️🔥❤️🔥❤️🔥
Гримёрка встретила Аделию тишиной и гулом ламп.
Без десяти девять. До выхода на лёд оставались считанные минуты, но время здесь, в этом маленьком закулисье, текло иначе — совсем тягуче, вязко, почти невыносимо. Петросян сидела перед зеркалом, окружённым яркими лампочками, и поправляла макияж.
В серебряной ряби отражалась не она. Вернее, она — но другая. Та, которая через несколько минут выйдет на лёд. Та, которая должна быть идеальной.
Новенький костюм, сшитый специально для показательных выступлений, сидел безупречно. Тёплое золото, рассыпанное по тонкой ткани, переливалось при каждом движении, ловило свет и дробило его на тысячи маленьких искр. Стразы мерцали почти везде — на груди, тонких бретельках и поясе, подчёркивая каждый изгиб. Ткань на плечах и руках была почти прозрачной — невесомой, хрупкой, создающей ощущение, что она вот-вот растворится в воздухе. Но под этой хрупкостью чувствовалась сталь. Сталь, которая держала её все эти годы, не давая рассыпаться под грузом ожиданий.
Юбка — короткая, с мягкими, подвижными краями, которые при каждом движении дрожали и переливались, словно языки пламени. Они жили своей жизнью, танцевали вместе с ней, подчёркивая каждое вращение, каждый взмах. Белые коньки завершали образ — строгие, чистые, почти холодные. Они контрастировали с тёплым золотом платья, возвращая зрителя к реальности льда. К той самой белой глади, которая сегодня станет её сценой.
Аделия смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Она видела идеальную картинку — фигуристку, готовую к бою. Но внутри... внутри было всё то же. Пустота. Страх. Боль. Сомнения. Давление, которое она носила в себе столько лет, никому не показывая. Давление быть лучшей. Давление не сломаться. Давление улыбаться, даже когда хочется кричать.
Она глубоко вздохнула, поправила выбившуюся прядь, в который раз проверяя, хорошо ли держится плетёный пучок. Пальцы чуть подрагивали — она тут же сжала их в кулак, заставляя успокоиться.
Краем глаза заметила движение в дверях. Кто-то прошёл мимо. Мелькнуло до боли знакомое лицо.
Илья.
Он приехал с отцом около часа назад. Она видела его мельком, когда сама заходила в здание. Высокий, сосредоточенный, в своём привычном худи с символикой сборной Америки. Он нёс на себе другой груз — груз чемпиона, груз «квад-короля», груз того, от кого ждут невозможного. Она знала это чувство. Знала, как оно давит на плечи и как не даёт дышать по ночам.
Он не заметил её. Или сделал вид, что не заметил. Она не знала.
Только предательское сердце кольнуло. Остро, почти болезненно.
Аделия отвернулась от двери и снова посмотрела в зеркало.
— Соберись, — прошептала она одними губами. — Ты не имеешь права рассыпаться.
❤️🔥❤️🔥❤️🔥
Её объявили.
Аделия выскользнула на лёд под аплодисменты зала. Тысячи глаз смотрели на неё, но она не видела их. Видела только белую гладь, залитую светом, и слышала музыку, которая уже начинала звучать где-то внутри.
Она поехала.
С первыми нотами Шакиры зал взорвался — но она уже не слышала. Она была в своём мире, где существовала только музыка, только движение и этот лёд.
Каждое её движение было лёгким, почти невесомым. Она порхала надо льдом, как мотылёк, как искра, как солнечный зайчик. Золото платья вспыхивало при каждом повороте, рассыпая вокруг себя сияние. Она улыбалась — не по заданию, не потому что надо, а потому что музыка несла её, потому что лёд принимал, потому что на несколько минут она смогла забыть обо всём.
Тройной тулуп — чисто, легко, будто играючи. Двойной аксель — идеально. Вращения — быстрые, центрованные, с той самой идеальной линией, за которую судьи ставят баллы. Дорожка шагов — резкая, дерзкая, полная огня.
Она выкладывалась. Не для судей. Не для баллов. Наверное, только для себя. Чтобы выплеснуть всё, что накопилось. Всю свою боль, все сомнения, весь страх — в эти движения, в эту музыку, в этот лёд.
Здесь, на этой белой глади, Петросян наконец могла быть собой. Не той, которая боится, не той, которая сомневается, а той, для которой лёд — единственное место, где всё становится просто.
Когда музыка стихла, зал взорвался моментальными овациями.
Аделия замерла в финальной позе, тяжело дыша, а после забавно не удержав равновесие, плюхнулась на лёд, смеясь. Грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в горле. Она медленно выпрямилась, подняла голову и посмотрела на трибуны.
Люди аплодировали стоя. Кто-то кричал, кто-то махал флажками своих стран, кто-то вытирал слёзы радости и восхищения.
Поверить только, ей аплодировал весь зал.
Именно в этот момент что-то внутри неё дрогнуло. Треснула та ледяная корка, которой она укрылась сегодня утром. И тёплая волна накрыла её с головой.
Карамельные глаза судорожно защипало.
Петросян быстро поклонилась, махнув рукой публике и уехала со льда, пока слёзы радости не потекли по щекам при всех.
❤️🔥❤️🔥❤️🔥
В закулисье было шумно. Кто-то поздравлял, кто-то хлопал по плечу, кто-то говорил что-то ободряющее. Она кивала, улыбалась, но не слышала. Мысли были уже не здесь.
Она завернула за угол и замерла.
На мониторе, висящем в коридоре, транслировали лёд. Следующий номер.
Илья.
Он выехал на середину катка в своём сером худи с миниатюрной надписью «FEAR» на груди. Чёрные джинсы с белыми разводами, волосы растрёпаны, взгляд устремлён куда-то вглубь себя. Никакого блеска, никакого сияния, никакой показной, такой типичной уверенности. Только он и его страх. Только он и давление, которое, как она знала, разрывало его изнутри.
Аделия тут же прильнула к экрану, забыв, что надо идти в раздевалку, переодеваться, дышать.
Она знала это чувство. Знание того, что весь мир смотрит на тебя и ждёт невозможного. Что ты должен быть идеальным, потому что ты — лучший. Что одно глупое падение может перечеркнуть годы работы.
Она носила это в себе каждый день. И он носил.
Музыка началась.
Она была совсем не похожа на то, что обычно выбирают для показательных. Тяжёлая, давящая, почти пугающая. Бас пульсировал в такт сердцу, создавая ощущение надвигающейся угрозы. Это был не танец — это был крик.
Илья двигался иначе, чем обычно. Не было той лёгкости, той воздушности, которую она так любила. Было что-то другое. Надрыв. Боль. Давление, которое он носил в себе все эти годы, которое пытался скрыть за улыбками и шутками, но которое сейчас вырвалось наружу.
Каждое его движение было протестом. Каждый прыжок — борьбой с гравитацией не только физической, но и той, что давила на него изнутри. Он прыгал, и в каждом прыжке, сальто чувствовалась не радость полёта, а ярость. Ярость на себя, на ожидания, на этот чёртов страх, который преследовал его всю жизнь.
Он вращался, и в каждом вращении читалось отчаяние человека, который пытается вырваться из клетки собственного успеха.
Аделия смотрела и с болью в районе груди, понимала. Понимала каждое его движение, каждый вздох, каждый надрыв. Потому что сама была там. Потому что сама каждую ночь боролась с этим давлением, с этим страхом не оправдать, не дотянуть, не быть достаточно хорошей.
Он падал. Не физически — душевно. На каждом шагу, на каждом движении. И она падала вместе с ним — там, в коридоре, прижимаясь к холодной стене и чувствуя, как по щекам текут слёзы.
А потом, ближе к концу, музыка сменилась. Стала тише, прозрачнее, почти невесомой. Илья замер в центре катка, поднял голову к небу — к потолку арены, но казалось, что к настоящему небу, к чему-то большему, что могло бы его услышать.
И в аквамариновых глазах блеснули слёзы.
Он не сдерживался. Не прятался. Позволил себе эту слабость — перед тысячами людей. Позволил себе быть настоящим. Таким, каким никто его никогда не видел.
А когда музыка стихла, он и вовсе закрыл лицо руками. Зарылся пальцами в свои платиновые волосы, сжал их, будто желая вырвать с корнем всю эту боль, всё это давление, весь этот страх, который годами душил его изнутри.
Зал молчал. Секунду. Две. Три.
А потом взорвался.
Но Илья не поднимал головы. Он просто стоял в центре льда, закрыв лицо руками, и его плечи вздрагивали.
Аделия смотрела на экран, и уже по её щекам текли слёзы.
Она не знала, о чём он думал в тот момент. О ней? О своей боли? О том, что они оба — просто дети, которые пытаются не сломаться под грузом ожиданий?
Но в эту секунду они были рядом. Через экран. Через лёд. Через всю эту боль.
Она выдохнула и отпустила. Отпустила свой страх, свои сомнения, свою обиду. Хотя бы на этот миг.
А он показал, что иногда можно не отпускать. Можно упасть на колени и признать, что больно. Что страшно. Что ты — просто человек. Что давление может сломать, если не дать ему выход.
И это было прекраснее любого золота. Он был прекраснее любого золота.
❤️🔥❤️🔥❤️🔥
Время финального поклона подкралось совсем неожиданно и как-то скомкано.
В один момент, все фигуристы высыпались на лёд под оглушительные аплодисменты зала. Кто-то держал цветы, кто-то махал зрителям, кто-то просто улыбался в потолок, ловя момент. Разноцветные костюмы мелькали в свете софитов, смешиваясь в пёструю карусель.
Аделия выехала на лёд в числе последних, всё ещё чувствуя на губах солёный привкус слёз, которые так и не успела вытереть до конца. Золото платья вспыхивало при каждом движении, но она не думала об этом. Она просто хотела, чтобы этот день наконец закончился. Усталость брала своё.
Толпа фигуристов смыкалась и расходилась, образуя живой коридор. Кто-то тянул её за руку, кто-то обнимал, кто-то просто проезжал мимо, улыбаясь.
А потом она почувствовала его.
Он оказался рядом. То ли случайно, то ли намеренно пробравшись сквозь толпу — она не знала. Просто в какой-то момент, когда все синхронно кланялись зрителям, его пальцы нашли её руку.
Тёплая ладонь осторожно сжала её похолодевшие пальцы.
Аделия замерла на долю секунды, пока сердце пропустило удар.
Они кланялись вместе. Под аплодисменты тысяч людей. Под вспышки камер и под оглушительный гул трибун.
— Ты была просто incredible, — тихо сказал он, почти не разжимая губ, чтобы никто не заметил. — Золото тебе идёт больше, чем кому-либо.
Голос дрожал. В нём было столько всего, что она не могла разобрать.
— Твой прокат... — выдохнула она, не глядя на него. — Я никогда не видела ничего подобного. Ты был... таким настоящим. Таким смелым, это просто невероятно, Илья.
Он сжал её пальцы чуть крепче.
— Спасибо.
Аплодисменты стихали, фигуристы начинали разъезжаться. Малинин не отпускал её руку ни на мгновение. Она же и не отдёргивала.
Они уезжали со льда рядом — медленно, почти нехотя, в самом конце толпы. Зрители всё ещё аплодировали, но звук уже становился фоном.
В туннеле, ведущем в раздевалки, толпа рассосалась. Кто-то сворачивал направо, кто-то налево, кто-то задерживался у выхода, обсуждая прокаты.
Илья остановился.
Она остановилась рядом.
Он плавно повернулся к ней. И в его аквамариновых глазах промелькнуло столько надежды, столько боли, столько отчаянного желания понять, что у неё сжалось сердце.
— Адель, — тихо сказал он. — Let's just talk. Я ничего не понимаю. Дай мне шанс объясниться. Please.
Его голос неминуемо дрогнул на последнем слове.
Петросян смотрела на него убито, почти повержено и совсем не пряча боли. Смотрела на его лицо, которое она так любила. На его глаза, в которых читалось всё, что он не мог сказать словами. На его губы, которые шептали эти нежные слова и целовали так бережно.
Внутри неё боролись два человека. Одна хотела упасть в его объятия и тут же забыть обо всём. Другая — защищалась, закрывалась, прячась за такой привычной ледяной стеной.
— Илья, — выдохнула она. Голос прозвучал совсем сдавленно, почти беззвучно. — Я... я не могу. Это просто в моей голове... я...
Он замер.
— Просто дай мне шанс...
— Я не могу, прости.
Она выдернула руку. Медленно, но решительно. Развернулась и пошла в сторону женской раздевалки, стараясь не оборачиваться.
А он просто остался стоять в пустынном коридоре, повержено глядя ей вслед.
❤️🔥❤️🔥❤️🔥
Аделия шла по пустому коридору, и каждый шаг давался ей с большим трудом. Ноги гудели, тело ныло после проката, но это было не главное. Главное было там — в груди, где после разговора с Ильёй разрасталась знакомая ледяная пустота. Она заполняла каждую клетку, вытесняя воздух и делая мысли тягучими, медленными, как патока.
Петросян почти дошла до своей двери, когда заметила.
На ручке, привязанная тонкой белой лентой, висела красная роза.
Одна. Такая же, как те сто одна, которые она выбросила, не читая записок. Алая, почти чёрная в полумраке коридора, с нежными, чуть влажными лепестками, будто их только что сбрызнули водой.
Аделия моментально замерла на месте. Сердце пропустило удар, споткнулось, а потом понеслось вскачь.
Рядом с розой, прикреплённая к стеблю, висела маленькая записка. Знакомый почерк. Неровный, торопливый, будто он писал на ходу, боясь не успеть. Боясь, что передумает.
«If I did something wrong, I'm sorry. I just want you to be happy. Even if it's without me.»
Аделия смотрела на эти слова и чувствовала, как пепел внутри начинает вибрировать. Там, под слоями боли и обиды, что-то шевелилось, просыпалось и неминуемо тянулось к свету.
«Even if it's without me.»
Он готов был отпустить её. Он готов был принять её решение, даже если оно разбивало ему сердце. Он просто хотел, чтобы она была счастлива. Не с ним — неважно. Просто чтобы она улыбалась. Просто чтобы у неё всё было хорошо.
А она стояла в пустом коридоре, сжимая в руках розу, и чувствовала лишь то, как по щекам текут слёзы. Тёплые, солёные, такие живые после целого дня ледяной пустоты.
— Илья, Господи, — прошептала она одними губами. — Да почему ты такой хороший?
Она зашла в номер, прикрыв за собой дверь. Прислонилась к ней спиной и сползла на пол, всё ещё сжимая розу в руках, прижимая её к груди, будто это было единственное, что держало её на плаву.
Зайчик сидел на кровати и смотрел на неё своими чёрными глазками. Молча. Преданно. Так, как умеют только игрушки, которые были с тобой в самые трудные моменты.
— Что мне делать? — прошептала она, глядя на него сквозь пелену слёз. — Я не знаю, что мне делать.
Зайчик молчал. Но в его чёрных глазах, казалось, не было осуждения. Только ожидание.
Аделия сидела на полу, перечитывая записку снова и снова, пока буквы не начинали расплываться перед глазами. Каждое слово въедалось в память, выжигало новые раны, но в этих ранах было что-то целительное. Что-то, что заставляло её чувствовать себя живой.
«I just want you to be happy.»
— Я не могу без тебя быть счастливой, — прошептала она в пустоту. — Ты даже не представляешь, как я не могу.
Она не знала, сколько просидела так на холодном полу, прижимая к груди розу. Минуты. Часы. Время потеряло всякий смысл, растянувшись резиной и превратившись в одну бесконечную секунду, в которой были только его слова и её слёзы.
Потом она встала. Механически, будто не своими ногами. Поставила розу в стакан с водой, рядом с тем самым зайкой. Алая красавица открыто смотрела на неё с прикроватной тумбочки, и в этом было что-то до боли знакомое, что-то, от чего сердце сжималось ещё сильнее.
Аделия разделась, бросив одежду на стул. Залезла под душ. Горячая вода лилась по лицу, смешиваясь со слезами, смывая макияж, остатки сил и этот бесконечный день. Она стояла под струями, пока вода не начала остывать, и думала. Думала обо всём, что произошло за последние дни.
О его улыбке на рассвете в галерее. О его руках, обнимающих её со спины, когда они стояли на пустынной площади и смотрели на спящий город. О его игривом шёпоте: «это моя единственная настоящая любовь. ну, после тебя теперь, конечно.» О его глазах, когда он смотрел на неё — с такой нежностью, с такой бесконечной нежностью, что у неё сердце останавливалось.
О том, как он держал её за руку, когда она боялась. О том, как он смеялся над её глупыми шутками. О том, как он целовал её так, будто учил наизусть.
И о его словах сейчас. О его готовности отпустить, если так будет лучше для неё.
«Even if it's without me.»
Аделия закрыла глаза. Вода стекала по лицу, по плечам, по груди, унося с собой боль и сомнения. Унося с собой всё то, что мешало думать.
И вдруг она поняла одну простую, кристально ясную вещь.
Она устала. Устала бояться. Устала защищаться. Устала прятаться за ледяными стенами, которые возводила годами, с самого детства, когда поняла, что доверять — больно. Устала верить чужим словам больше, чем тому, что чувствует сама.
Изабо написала ей гадость. Изабо хотела её уколоть, унизить, выбить из колеи. Изабо — не он. Изабо не знала, какой он на самом деле. Изабо не видела его глаз, когда он смотрел на Аделию.
А он... он просто любил её. Всё это время. И ничего не понимал. И страдал. И писал ей эти отчаянные сообщения. И оставлял розы. И был готов отпустить, лишь бы она была счастлива.
— Дура, — прошептала она, и голос эхом отразился от кафельных стен. — Какая же ты дура, Петросян.
Она выключила воду. Вытерлась наспех большим пушистым полотенцем, не глядя на себя в зеркало. Натянула пижаму — простые шёлковые шорты, лёгкий топ на тонких лямках. Потом, помедлив, достала из шкафа вязаный кардиган — мягкий, объёмный, тёплого молочного цвета. Накинула его прямо на голые плечи, закутавшись, будто в кокон.
Волосы оставила распущенными — мокрые, тяжёлые шоколадные пряди падали на плечи, на спину, темнея на светлом кардигане и оставляя влажные следы.
На ноги надела белые махровые носочки — смешные, уютные, совсем не для таких решительных поступков.
А потом всё же посмотрела на себя в зеркало. Красные, опухшие глаза. Бледное лицо. Спекшиеся губы. Она выглядела уставшей. Разбитой. Совсем не той идеальной фигуристкой, которая час назад сияла на льду в золотом платье.
Но в глазах впервые за этот день появилось что-то живое. Не пустота. Не боль. Решимость.
— Ты справишься, — сказала она своему отражению. — Ты должна.
Она вышла в коридор босиком, только в этих дурацких носочках. Думала, что, если хоть на секунду задержится в номере — тут же передумает. Холодный пол приятно холодил ступни через мягкую ткань. Часы на стене показывали половину двенадцатого.
Коридор был пуст. Только гудели лампы дневного света, отбрасывая ровный, больничный свет. Где-то вдалеке хлопнула дверь, послышались приглушённые голоса.
Аделия шла быстро, почти бежала, зажимая в руке ключ от номера. Шёлковые шорты, лёгкий топ, тёплый кардиган нараспашку, мокрые волосы, разметавшиеся по плечам. Она не думала о том, как выглядит. Не думала о том, что скажет. Не думала ни о чём.
Только о нём. О его лице, когда она постучит. О его глазах. О том, чтобы успеть, пока решимость не испарилась, пока ледяная пустота не вернулась.
Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим пульсом в висках. В груди разливалось странное, тёплое, почти забытое чувство. Надежда.
Она остановилась перед заветной дверью. Та самая металлическая табличка с номером, знакомая до каждой царапины. До каждой дрожи. За этой дверью был он.
Аделия подняла руку. Замерла на секунду.
А потом постучала.
❤️🔥❤️🔥❤️🔥
Тишина.
Секунда. Две. Три.
А потом дверь распахнулась.
Илья стоял на пороге — растрёпанный, в растянутой футболке и домашних штанах, с тёмными кругами под глазами, которые говорили о бессонной ночи больше любых слов. Он выглядел так, будто не спал несколько суток. Будто всё это время просто сидел и ждал. Смотрел на дверь. Смотрел на телефон. Смотрел в одну точку и думал о ней.
Когда он наконец увидел её — в его глазах мелькнуло что-то невероятное. Удивление. Недоверие. Надежда. Столько надежды, что у Петросян сжалось сердце, пропуская удар, а потом понеслось вскачь.
— Адель? — выдохнул он.
Голос хриплый, севший, будто он не говорил весь день. Будто кричал внутри себя, но звук так и не мог пробиться наружу. — Ты... ты здесь? Правда?
Она стояла перед ним — такая маленькая, хрупкая, почти невесомая в этом огромном коридоре. В дурацких белых махровых носочках, которые делали её совсем ребёнком. В мокрых волосах, тяжёлыми шоколадными прядями падающих на плечи. В кардигане нараспашку, под которым виднелся тонкий топ на лямках — таких беззащитных, таких тонких, что, казалось, порвись они — и она сама уже развалится на части.
В руке Аделия судорожно сжимала ключ от номера. Прохладный металл больно впивался в ладонь, но она не замечала. Костяшки побелели от напряжения — единственное, что выдавало, каких усилий ей стоит стоять сейчас здесь и не развернуться.
— Я... — начала она, и голос тут же сорвался.
Слова застревали в горле колючими комьями. Она смотрела на него и не знала, с чего начать. Как объяснить? Как рассказать ему обо всей этой боли, которая разрывала её изнутри последние сутки? Обо всех этих часах, когда она лежала в темноте и смотрела в потолок? Обо всех этих слезах, которые она выплакала в подушку?
— Илья, я... я должна тебе кое-что сказать.
Он молчал. Просто смотрел на неё своими аквамариновыми глазами, и в этом взгляде было столько всего — надежда, боль, нежность, страх, любовь, — что у неё подкашивались ноги.
— Я... — она сглотнула, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Мне написала Изабо. Вчера. В боулинге.
Малинин нахмурился, но ничего не сказал. Ждал. Его руки безвольно висели вдоль тела, но пальцы чуть подрагивали — единственное движение, выдававшее напряжение.
— Она написала... — голос дрогнул, сорвался, превращаясь в хрип. — Она написала, что вы... что у вас всё было. Что её первый поцелуй был с тобой. И первый раз. Что ты... что она знает тебя так, как мне и не снилось. Что у вас общее детство, общие воспоминания, общие друзья. А я... я просто... просто...
Слёзы потекли по щекам. Горячие, солёные, бесконтрольные. Она всхлипнула, но заставила себя продолжить. Ключ в руке больно впивался в ладонь, оставляя красные следы, но она не замечала.
— Я просто приключение на Олимпиаде, да? Милое, но временное. Я... я не знала, чему верить. Я так испугалась. Я никогда... у меня никогда никого не было, Илья. Я не знаю, как это работает. Я не знаю, что нормально, а что нет. Я только знаю, что... что ты...
Петросян замолчала, пытаясь отдышаться. Грудь вздымалась часто и рвано, слёзы душили, мешая говорить и застилая глаза. Она почти ничего не видела — только его силуэт, только эти аквамариновые глаза, которые смотрели на неё сквозь пелену.
— Я боялась, — выдохнула она. Голос дрожал, срывался, ломаясь на каждом слоге. — Я так боялась, что это правда. Что я для тебя просто... просто одна из. Что всё, что между нами — это просто повторение. Что ты уже говорил эти слова другой. Что ты уже... уже был с ней. И я... я не выдержу этого, Илья. Я не выдержу, если это окажется правдой. Потому что я... я...
Она подняла на него свои карамельные глаза. Красные, мокрые, опухшие, несчастные — и в то же время такие живые, такие настоящие, такие открытые, какими не были никогда.
— Я влюбилась в тебя. По-настоящему. Впервые в жизни. И это так страшно, что я не знаю, как дышать.
Последние слова прозвучали совсем тихо, почти беззвучно. Шёпот, сорвавшийся с губ. Она стояла перед ним — такая маленькая, дрожащая, с ключом в побелевшей руке, с мокрыми волосами, в дурацких носочках — и ждала приговора.
Всё её тело дрожало. Мелко, почти незаметно, но дрожало. Плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Губы тряслись. Она кусала их, пытаясь успокоиться, но не получалось.
Илья смотрел на неё. Секунду. Две. Три.
В его глазах сначала было удивление. Потом недоверие. Потом — вспышка понимания. А потом — что-то такое тёплое, такое огромное, что, казалось, заполнило весь коридор.
— Изабо? — переспросил он. Голос звучал странно — смесь удивления и облегчения, к которой примешивалась какая-то почти смешная нотка абсурдности. — Это она тебе написала?
Аделия кивнула, не в силах говорить. Слёзы продолжали течь, но теперь уже не от боли — от напряжения, от того, что самое страшное было сказано.
— Адель, — он шагнул к ней. Один шаг. Второй. Оказался так близко, что она тут же почувствовала тепло его тела. Он взял её лицо в ладони — осторожно, бережно, будто она была сделана из тончайшего фарфора. Большие пальцы стёрли слёзы с её щёк. — Послушай меня. Пожалуйста. Послушай, внимательно.
Она замерла, глядя на него сквозь пелену слёз. Его руки были такими тёплыми. Такими родными.
— Да, я целовал её. Один раз. I was fourteen, это была дурацкая игра в бутылочку на какой-то вечеринке. I don't even remember этот поцелуй. Честно. Для меня это ничего не значило.
Он говорил быстро, горячо, вкладывая в каждое слово всю свою убеждённость. Его глаза горели, пальцы на её щеках чуть дрожали.
— Но я не спал с ней, Адель. Never. Ни разу. Это ложь. Полная, абсолютная ложь. У нас ничего не было. Ни тогда, ни потом. Никогда. She just... she wanted to get to you. Потому что она видела, как я на тебя смотрю. How I'm going crazy over you. How I can't breathe without you.
Аделия смотрела на него, и в груди что-то разжималось. Тот тугой, болезненный узел, который скручивал внутренности последние сутки, начал медленно распускаться. Лёд трескался, таял, рассыпаясь на тысячи осколков.
— Правда? — выдохнула она одними губами. Почти беззвучно.
— True. I swear. Чем хочешь. Хочешь, перед всеми богами поклянусь? — он мягко прижался лбом к её лбу. Кожа к коже. Дыхание смешалось. — Ты — первая, Адель. The first one I ever loved. Первая, с кем мне было по-настоящему важно. The first one I'd do anything for. Ты не приключение. You're my whole life.
Она всхлипнула — громко, по-детски, совсем не сдерживаясь. Всхлип вырвался из самой глубины, вместе с ним выходила вся боль, весь страх, все сомнения последних дней.
— Я так боялась, — прошептала она. Голос дрожал, срывался. — Я так боялась, что ты...
— Тсс, — он притянул её к себе. Резко, сильно, будто боясь, что она снова исчезнет. Обнял так крепко, что она пискнула. Его руки сомкнулись на её спине, прижимая к себе, почти вжимая в себя. — Всё хорошо. Я здесь. Я никуда не уйду.
Она уткнулась лицом ему в грудь — мокрым, солёным, несчастным. Вдохнула знакомый запах. Что-то терпкое, древесное. Его шампунь. Дом. Тепло его тела проникало под кожу, растапливая последние льдинки.
Её руки вцепились в его футболку с такой силой, будто он мог исчезнуть в любую секунду. Пальцы сжимали мягкую ткань, костяшки белели. Она прижималась к нему всем телом, стараясь стать как можно ближе, стараясь раствориться в этом тепле, в этой защите, в этой любви.
— Прости меня, — шептала она куда-то в его ключицу, и слова выходили сбивчиво, между всхлипами. — Прости, что я не поверила. Прости, что сбегала. Прости, что...
— Тсс, — он гладил её по голове, по мокрым волосам, перебирал пряди, заплетая и расплетая их пальцами. Другой рукой гладил по спине — медленно, успокаивающе, выписывая круги на тонкой ткани топа. — Не извиняйся. You were scared. Это нормально.
— Я не умею по-другому, — всхлипнула она. — Я всегда боюсь. Это моя защита. Я не знаю, как быть... как быть уязвимой. Как не ждать подвоха. Меня так воспитали. Лёд не прощает доверия, Илья. Он прощает только контроль.
Он отстранился совсем чуть-чуть и заглянул ей в глаза.
— But I'm not ice, — сказал он тихо. — Я — Илья. Который тебя любит. Который никуда не денется.
Она смотрела на него сквозь слёзы и чувствовала, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти забытое.
— Я научу тебя, — прошептал он в макушку, снова прижимая к себе. — We'll figure it out together. Ладно? Trust. No fear. Vulnerability. We'll figure it all out.
Аделия подняла на него свои карамельные глаза. Красные, опухшие, мокрые — но в них впервые за последние дни не было пустоты. Только любовь. Только облегчение. Только он.
— Ладно, — выдохнула она.
Малинин улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё таяло. А потом наклонился и просто поцеловал её. Медленно, нежно, осторожно. Будто она была сделана из тончайшего стекла. Будто боялся разбить.
Его губы касались её губ, и в этом поцелуе не было той отчаянной страсти, как тогда в лобби. Не было боли. Не было злости. Было только обещание. Только тепло. Только дом.
Петросян тут же ответила. Робко, неуверенно, но так искренне, что у него сердце зашлось.
— Больше никогда не убегай, — прошептал он в перерыве между поцелуями, касаясь губами её губ. — Okay? Что бы ни случилось — just talk to me.
— Обещаю, — ответила она. — Обещаю, Илья.
Он прижал её к себе, зарываясь лицом в мокрые волосы и наконец вдохнул тот самый запах — её запах, такой родной, такой любимый, эту душистую ваниль — и тут же, в полном блаженстве, закрыл глаза.
— Я люблю тебя, — сказал он просто. Голос звучал глухо, но в нём было столько силы, столько нежности, столько всего, что словами не передать. — Очень.
— Я тоже, — прошептала она куда-то в его грудь. — Я тоже тебя люблю.
Они стояли в дверях, обнявшись, и время для них остановилось. Коридор, лампы, весь мир перестали существовать. Были только они. Только его руки на её спине. Только её пальцы, вцепившиеся в его футболку. Только стук двух сердец, бьющихся в унисон.
— Заходи, — прошептал он. — Don't stand in the doorway.
И она зашла.
❤️🔥❤️🔥❤️🔥
Дверь закрылась за её спиной — мягко, почти беззвучно, отсекая коридор, да и весь мир в придачу. Остались только они двое в полумраке его номера, освещённого лишь уличными фонарями за окном да тусклым светом, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы.
Аделия стояла, прислонившись спиной к двери, и смотрела на него. В руке всё ещё был зажат ключ от номера — металл больно впивался в ладонь, оставляя красные следы, но она не замечала. Не могла оторвать взгляда от его красивого лица.
Илья смотрел на неё так, будто она была самым ценным, что есть в этом мире. Будто боялся моргнуть — и она исчезнет. Растворится. Окажется лишь прекрасным сном.
— Ты дрожишь, — тихо сказал он, делая шаг к ней навстречу.
— Холодно, — прошептала она, прекрасно понимая, что дело совсем не в этом. Просто тело не слушалось. Просто внутри всё дрожало от переизбытка чувств.
Он шагнул ещё ближе, оказываясь совсем вплотную. Его руки легли ей на плечи — осторожно, бережно, будто она была из тончайшего стекла. Пальцы плавно скользнули по её рукам вниз и накрыли ладонь, сжимающую ключ.
— Отдай, — прошептал он. — You're going to hurt yourself.
Аделия разжала пальцы. Ключ со звоном упал на пол, но никто не обратил внимания.
Илья взял её ладонь в свои, мягко поднёс к губам и поцеловал — прямо туда, где остались красные следы от металла. Губы касались кожи невесомо, почти благоговейно. Аделия тут же зажмурилась, чувствуя, как по телу разливается покалывающее тепло.
— Such delicate skin, — прошептал он, целуя её пальцы, запястье, и медленно перемещаясь на сгиб локтя. — Такая мягкая. Как ты вообще существуешь?
Она открыла глаза и посмотрела на него. В полумраке его аквамариновые глаза казались почти что чёрными, но в них горел тот самый свет — тот, от которого у неё сердце останавливалось и тут же пускалось вскачь. А потом Петросян потянулась к нему сама.
Поцелуй вышел жадным, отчаянным, почти голодным. Она вцепилась в его футболку, притягивая ближе и вжимаясь в него всем своим телом. Он ответил мгновенно — руки сжали её талию, прижимая к себе так крепко, будто хотел, чтобы она растворилась в нём.
Их губы встречались снова и снова, поцелуи становились глубже, горячее, куда нетерпеливее. Она запустила пальцы в его платиновые волосы, зарылась в них, сжимая и притягивая ещё ближе. Он выдохнул ей в губы что-то неразборчивое — может, её имя, может, просто стон.
Его крепкие плавно руки скользнули под её кардиган. Тёплые ладони легли на голую спину, поглаживая кожу и поднялись выше, к лопаткам, прямиком к плечам. Она судорожно выгнулась от этого прикосновения, чувствуя, как по позвоночнику пробегают мурашки. Его пальцы гладили каждый позвонок, будто пересчитывая. Будто запоминая.
Кардиган упал на пол. Осталась только тонкая майка на лямках, открывающая бледные плечи, ключицы и ложбинку между ними. Он отстранился на секунду, чтобы посмотреть на неё — и в его глазах было столько яркого восхищения, что у неё перехватило дыхание.
— Адель, — выдохнул он хрипло. — Ты самая красивая, что я видел в жизни.
Она почувствовала, как щёки моментально заливает краска. Отвернулась, пряча взгляд.
— Не надо...
— Нет, посмотри на меня, — он мягко взял её лицо в ладони, пальцы легли на скулы, а тут же нежно побежали по щекам. — Ты слышишь меня? Ты самая красивая. И дело не в лице и не в теле, although they... — он усмехнулся, качая головой, — они просто fucking incredible. Дело в том, какая ты внутри. How you shine when you smile. Как смотришь на мир — будто видишь в нём что-то, чего не видят другие. Та дура, которая написала тебе эту гадость... she's blind. Or mean. Или просто завидует, потому что никогда не сможет быть такой, как ты. You're not a fling, Adel. Ты — чудо.
Она смотрела на него, и в глазах блестели слёзы.
— Илья...
— И ни один её дурацкий первый раз не имеет значения. Потому что my real first time — сейчас. С тобой. Всё, что было до — just dust. You're my first. In everything that actually matters.
Аделия нетерпеливо потянула его футболку вверх, стаскивая её и всецело желая чувствовать его кожу своей. Малинин тут же помог, избавившись от ткани одним движением, и снова прильнул к её губам.
Его руки ненасытно блуждали по её телу — по спине, по талии, по бёдрам. Пальцы исследовали каждый изгиб, запоминали, благоговели. Она чувствовала, как горит кожа под его прикосновениями, как сердце колотится где-то в горле и просто наслаждалась каждой секундой.
— Ты такая мягкая, — шептал он куда-то в её шею. — Такая тёплая. Такая настоящая.
Они целовались страстно, не в силах оторваться друг от друга. Её пальцы перебирали его платиновые волосы, гладя затылок и царапая крепкие плечи. Его губы спускались ниже — на шею, на ключицы, на плечи, оставляя за собой дорожку из поцелуев, от которых по телу бежали волны дрожи.
— Илья, — прерывисто выдохнула она, запрокидывая голову. — Илья...
— Я здесь, — шептал он куда-то в её родинки. — Я никуда не уйду.
Аделия чувствовала, как его пальцы находят край её топа, и как тянут тонкую ткань вверх. Она подняла руки, позволяя снять его, и на секунду позволила себе прикрыть глаза от смущения. Но он не дал ей спрятаться.
— Don't, — прошептал Малинин, влажно касаясь губами её щеки. — Посмотри на меня. You're so beautiful. So perfect.
Она робко открыла глаза и посмотрела на него. В его аквамариновом взгляде не было ничего, кроме восхищения.
— Илья, — прошептала она, и голос дрогнул. — У меня... никогда никого не было. Ты первый. Во всём.
Он замер. Смотрел на неё долго, очень долго. А потом его лицо смягчилось, и в глазах появилась такая бесконечная нежность, что у неё защипало в носу.
— Адель, — выдохнул он. — Ты уверена, что хочешь именно так? Со мной?
— Да.
— Я не хочу торопиться. Если ты не готова... мы можем просто лежать. Обниматься. Мне ничего больше не надо, только чтобы ты была рядом.
— Я готова. — она нежно взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. — Я хочу тебя. Только тебя. Я никогда не была так уверена ни в чём.
Он смотрел на неё. Секунду. Две. Три. А потом подхватил её на руки и понёс к кровати.
Опустил на мягкие простыни осторожно, будто она была драгоценностью. Навис сверху, опираясь на локти и посмотрел в её карамельные глаза. В полумраке его зрачки были расширены, дыхание сбито, на виске билась жилка. Какой же красивый.
— Только скажи, если что-то не так, — прошептал он. — If it hurts, если страшно, if you want to stop. Ладно?
— Ладно.
Он целовал её везде — шею, ключицы, плечи. Его пальцы скользили по её миниатюрному телу, изучая, запоминая, так благоговея. Она выгибалась под его руками, чувствуя, как каждая клетка тела откликается на его касания.
— You're so gentle, — шептал он, касаясь губами её живота. — Какая тёплая.
Когда его рука коснулась резинки её шорт, она замерла. Вдохнула глубоко. Выдохнула.
— Я боюсь, — уязвлённо призналась она шёпотом.
— Знаю. — он поцеловал её в лоб, в переносицу и перешёл на кончик носа. — Я рядом. Всё будет хорошо.
Аделия кивнула, пока Малинин действовал до боли медленно. Очень медленно. Каждое движение было плавным, осторожным, будто он боялся разбить её вдребезги. Когда она осталась совсем без одежды, он замер, глядя на неё с таким обожанием, что у неё моментально замерло дыхание.
— Боже, — выдохнул он. — You're like a true work of art. Every line, every curve...
— Илья...
— I'm serious. You're perfect. И Изабо дура, что написала тебе эту чушь... she doesn't know anything. Ни обо мне, ни о тебе, ни о том, что между нами.
Петросян обвила его шею руками, притягивая ближе.
— Тогда докажи, — прошептала она. — Докажи, что я не приключение.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё таяло, а колени подкашивались.
— Всю ночь буду доказывать, — игриво ответил он, касаясь губами её губ.
Он целовал её жадно, нетерпеливо, и его руки скользили по её обнажённому телу, пока одна из них не замерла на резинке его домашних штанов. Он отстранился на секунду, глядя ей в карамельные глаза, будто спрашивая разрешения. Аделия смогла лишь кивнуть, кусая губу. В одно движение он избавился от них, отбросив куда-то в темноту, и снова прильнул к ней — горячий, нетерпеливый, такой родной.
Когда Илья вошёл в неё, она зажмурилась, вцепившись в его плечи. Было больно. Остро, даже немного невыносимо и капельку страшно. Но где-то глубоко внутри, под этой болью, разливалось что-то другое. Тепло. Нежность. Чувство, что она наконец перестала быть одна. И что долгожданной второй половинкой — стал, именно он.
— Тише, — шептал он, целуя её мокрые щёки. — Всё хорошо. You are so pretty when you cry. Такая настоящая.
— Не смотри, — всхлипнула она, крепко зарываясь в её платиновые волосы.
— Буду смотреть. I'll watch you for the rest of my life. Ты — самое прекрасное, что я видел.
Он двигался медленно, осторожно, давая ей время привыкнуть. Его руки гладили её спину, бёдра, грудь. Влажные поцелуи исследовали каждый сантиметр. Он смотрел на неё не отрываясь, и в этом взгляде было столько нежности, что боль отступала.
— Какая ты тёплая, — шептал он. — So tight. Как идеально ты подходишь мне.
Она не ответила — только сильнее вцепилась в его плечи, чувствуя, как каждое движение отзывается во всём теле дрожью. Её пальцы скользнули по его спине, царапая кожу. Тоненькие пальчики спустились ниже, притягивая ближе, до одури глубже.
— Илья...
— Ты чувствуешь? — он замедлил движения почти до полной остановки. — We're meant for each other. Не слушай никого. Никогда.
Она кивнула, кусая губы в кровь только, чтобы не закричать — от боли, от нежности, от всех этих переполняющих чувств. Её ноги обвили его талию сильнее, прижимая к себе и почти что, заставляя двигаться быстрее.
Малинин застонал, уткнувшись лицом куда-то в её шею, и ускорился. Ритм стал глубже, резче, отчаяннее. Её пальцы впивались в его спину, гладя поясницу и сжимали ягодицы, подталкивая. Совсем не позволяя остановиться.
— Илья... я... — голос сорвался, превращаясь в хриплый шёпот.
— Я знаю, — выдохнул он. — Я тоже. Я с тобой.
Он целовал её снова и снова — глаза, щёки, губы, шею. Каждое касание было как обещание. Каждое движение — как признание.
— Ты моя, — шептал он. — Только моя. And I'll never let anyone hurt you.
Внутри неё всё сжалось в тугой, пульсирующий комок, а потом взорвалось миллионом искр. Она выгнулась, вскрикнув и вцепившись в него так сильно, что, наверное, оставила фиолетовые синяки. Он последовал за ней через мгновение — глухой стон, резкое движение, и Илья тут же замер, прижимаясь к ней всем телом. Он устало уткнулся лицом в её мокрую от слёз и пота щёку.
Несколько секунд они просто лежали неподвижно, пытаясь отдышаться. Только стук двух сердец, бьющихся в унисон, нарушал благоговейную тишину.
Аделия чувствовала, как по щекам всё ещё текут слёзы — тихие, беззвучные, совсем не горькие. Она не понимала, откуда они берутся, но и не пыталась их остановить. Тело гудело, каждая клетка вибрировала, а внутри разливалось что-то такое огромное, такое тёплое, что, казалось, ещё немного — и оно выплеснется через край, затапливая всю эту комнату, весь чёртов Милан и окружающий мир.
Малинин пошевелился первым. Осторожно, будто боясь её потревожить, он приподнялся на локтях и заглянул ей в лицо. В полумраке его аквамариновые глаза казались совсем бездонными — в них плескалась такая нежность, что у неё снова защипало в носу.
— Ты плачешь, — прошептал он, и в голосе не было вопроса. Только констатация. Только бесконечная нежность.
— Я знаю, — выдохнула она, и голос прозвучал хрипло, чуть надломлено. — Я не... это не от боли. Это просто...
— Я знаю, — перебил он мягко. — Я тоже.
Илья осторожно убрал с её лица мокрые пряди волос, прилипшие к щекам и вискам. Пальцы двигались медленно, почти благоговейно, будто он боялся прикоснуться слишком сильно. Большим пальцем он стёр дорожки слёз, задерживаясь на скуле и поглаживая нежную кожу.
— Ты как? — тихо спросил он. — Не больно?
Аделия покачала головой, хотя где-то глубоко внутри ещё пульсировала тупая, почти забытая боль. Но это было неважно. Важно было только то, что он рядом. Что он здесь. Что он — её.
— Хорошо, — прошептала она. — Мне хорошо. Очень.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой она была готова на всё. Медленно, осторожно, Малинин перекатился на бок, увлекая её за собой, и прижал к себе спиной. Его рука тут же легла на её тонкую талию, притягивая ближе, а нос уткнулся в затылок, вдыхая запах мокрых волос, смешанный с её потом и ванилью.
— Моя, — прошептал он куда-то в макушку. — You're only mine, and don't you dare doubt it.
Аделия прикрыла глаза, чувствуя, как тепло его тела разливается по всему телу, прогоняя остатки страха и боли. Её рука легла поверх его, пальцы знакомо переплелись, и она поднесла его ладонь к губам, поцеловав костяшки.
— Твоя, — ответила она. — Только твоя, а ты мой, Малинин.
Они лежали так долго, наслаждаясь тишиной и друг другом. Где-то за окном гудел ночной Милан, редкие машины проезжали по пустынным улицам, но здесь, в этой маленькой комнате, время остановилось. Не существовало ни Олимпиады, ни завтрашнего дня, ни боли, ни страха. Были только они.
— Илья, — прошептала она, спустя, наверное, целую вечность.
— М?
— Я люблю тебя. Правда. Очень.
Он приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо. В его аквамариновых глазах блестело что-то — не слёзы, нет, что-то другое. Свет.
— И я люблю тебя, Аделия, — ответил он серьёзно, вкладывая в каждое слово всю свою душу. — Больше жизни. More than anything else in the world.
Она улыбнулась — светло, открыто, счастливо. Впервые за долгое время — абсолютно, безоговорочно, бесповоротно счастливо.
И он поцеловал её — медленно, нежно, благодарно. В этом поцелуе не было страсти, только обещание. Только дом.
— Спи, — прошептал он, касаясь губами её виска. — Я здесь. Я никуда не уйду.
Аделия вздохнула, прижимаясь к нему плотнее, и наконец закрыла свои глаза. Усталость навалилась внезапно, тяжёлым одеялом, укутывая, баюкая и унося в сладкий сон.
— Никуда не уходи, — пробормотала она уже сквозь дрёму.
— Никогда, — ответил он.
Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в сон — его тихий голос, шепчущий что-то на английском, что-то тёплое и такое родное. Слова слетали с его губ, как молитва, как обещание, почти, как клятва, которую он давал себе и ей.
— I'll love you now and forever, — прошептал он, касаясь губами её плеча. — Now and forever.
Аделия улыбнулась во сне, чувствуя, как эти слова окутывают её, согревая и защищая. И провалилась в темноту, где не было ни боли, ни страха. Только он. Только его голос. Только его любовь.
А где-то на прикроватной тумбочке в её номере, в лужице света от уличного фонаря, лежала маленькая бархатная коробочка с браслетом. Та самая, которую она купила сегодня днём, не зная, подарит ли когда-нибудь. Та самая, с гравировкой «I love you, now & forever».
Совсем как его последние слова.
Совсем как судьба.
А за окном дышал ночной Милан, тихо перебирая струны февральского ветра, и звёзды, кажется, светили чуть ярче, чем обычно.