𝒑𝒓𝒆𝒔𝒔𝒖𝒓𝒆 𝒎𝒂𝒌𝒆𝒔 𝒅𝒊𝒂𝒎𝒐𝒏𝒅𝒔

Солнце в этот раз не врывалось в комнату насильно.

Оно сочилось сквозь неплотно задёрнутые шторы медленно, осторожно, будто тоже зная, что сегодня можно было не спешить. Золотистые лучи лениво скользили по полу. Забирались на сбившуюся простыню, касаясь двух пар босых ног, переплетённых в клубок где-то в середине кровати, и замирали, не решаясь идти дальше. Они рисовали тёплые полосы на стене, на ворохе одежды, разбросанной по полу вчера ночью, на двух пустых стаканах из-под воды, которые Илья предусмотрительно поставил на тумбочку перед сном.

Милан просыпался за окном — далёкий, чужой, и такой неважный. Где-то сигналили машины, где-то смеялись люди, где-то волонтёры уже катили свои тележки по бесконечным коридорам олимпийской деревни. Но здесь, в этом номере, время всё ещё не существовало. Оно застыло, растекшись патокой и превратилось в одну бесконечную, тягучую секунду, которую они могли потратить только друг на друга.

Илья открыл глаза первым.

Он не знал, сколько проспал. Может, час. А может, целую вечность. Тело гудело приятной, тёплой усталостью — той самой, когда каждый мускул помнит вчерашнюю ночь, но не требует ничего, кроме покоя. Где-то глубоко внутри ещё пульсировало тупое, сладкое эхо — отголосок того, что было между ними несколько часов назад. Малинин какое-то время лежал неподвижно, боясь, что, если сделает хоть одно лишнее движение — она исчезнет. Растворится. Окажется лишь самым прекрасным сном в его жизни.

Аделия спала.

Она умировторённо лежала, уткнувшись носом куда-то в его плечо, и её дыхание — ровное, глубокое, почти безмятежное — щекотало его молочную кожу, отзываясь мурашками где-то в районе ключиц. Шоколадные волосы рассыпались по подушке, по его руке, по её собственным плечам — тёмным шёлком, переливающимся в утреннем свете, тяжёлыми прядями, которые так и хотелось перебирать бесконечно. Ресницы длинными тенями лежали на щеках, чуть подрагивая, когда ей снилось что-то хорошее. Губы — чуть припухшие после вчерашнего, после всех слёз и поцелуев, после всего того отчаяния и нежности, что они пережили за ночь — были тронуты лёгкой, почти незаметной улыбкой.

Петросян правда улыбалась во сне.

Илья смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается что-то настолько огромное, что в груди перестаёт хватать места. Это было не просто тепло. Это было цунами. Это был потоп. Это было всё, что он когда-либо хотел, сжатое в одну маленькую точку — в неё.

Малинин, нужно было признать, видел её разной. Испуганной в коридоре, когда она боялась выходить на лёд. Растерянной у автомата с мармеладками, когда смотрела на разноцветное желе как на последнее чудо света. Счастливой на рассвете в галерее, когда пахло ванилью и временем, которое остановилось. Разбитой, сходящей с ума от боли, с красными глазами и тушью, размазанной по щекам. Отчаянной, признающейся ему в любви на пороге его номера, сжимающей ключ до побелевших костяшек.

Такой же, он её ещё не видел.

Спящей. Спокойной. Абсолютно, кристально, бесповоротно счастливой. Без брони. Без масок. Без этой вечной готовности защищаться, без колючек и ледяной стены, за которой она пряталась всю свою жизнь. Просто — его. Просто — девочка, которую он полюбил больше всего на свете.

Белоснежная простыня сползла с её плеча, открывая взгляду тонкую ключицу и маленькую родинку чуть выше груди — Илья заметил её только ночью, выцеловывал, запоминая навсегда — и россыпь мелких, тёмных следов, которые он же и оставил прошлой ночью. Малинин провёл пальцами по одному из них — едва касаясь, почти невесомо, будто проверяя, не сон ли это всё. Кожа под его пальцами была тёплой, мягкой и такой живой. Поверить только, его метка на ней. И она... теперь официально ев статусе его девушки.

Аделия коротко вздохнула во сне, чуть поворачивая голову, и её рука, лежавшая у него на груди, сжалась в кулачок, хватая воздух. Будто даже во сне, даже в самой глубокой дрёме, она искала его. Боялась потерять. Так отчаянно хотела быть рядом.

Малинин моментально улыбнулся — той самой дурацкой, счастливой улыбкой, от которой у него самого щёки сводило, а в глазах зажигались смешинки — и осторожно, миллиметр за миллиметром, придвинулся ближе. Коснулся губами её виска. И замер.

Пахло от неё всем сразу. Сном. Ванилью — той самой, которая теперь преследовала его везде, въевшись в память, кожу и каждую клетку. Им. Вчерашней ночью. Чем-то таким родным, таким правильным и необходимым, как воздух, что у него тут же перехватило дыхание.

— Доброе утро, — прошептал он одними губами, боясь разбудить.

Аделия не открыла глаз. Просто улыбнулась во сне чуть шире — уголки губ дрогнули, на щеках появились те самые ямочки, от которых у него сердце заходилось — и прижалась к нему плотнее, будто даже сквозь сон чувствуя близость. Будто даже во сне хотела быть к нему, как можно ближе.

Илья закрыл свои аквамариновые глаза и позволил себе просто быть.

Просто лежать. Просто чувствовать её тепло. Просто слушать, как за окном просыпается город, как где-то в коридоре гремят тележками волонтёры, как тикают невидимые часы, отсчитывая последний день их Олимпиады.

Сегодня — закрытие.

Сегодня они будут нужны всем: фотографам, журналистам, командам, флагам, улыбкам. Сегодня придётся надеть маски, выйти в люди, быть теми, кого от них ждут. Сияющими. Счастливыми. Идеальными.

Но это — потом.

Сейчас было только это утро. Только она. Только они двое в целом мире, застывшем за пределами этой кровати. И он не хотел его отпускать. Ни за что.

Спустя, наверное, целую вечность, Аделия пошевелилась.

Глубже вздохнула. Чуть нахмурилась во сне, будто не желая просыпаться, будто чувствуя, что за порогом сна их ждёт суровая реальность, а в реальности нужно будет вставать. Потом ресницы дрогнули — раз, другой — и медленно, очень медленно, открылись.

Карамельные глаза — заспанные, мутные, ещё не до конца понимающие, где она и что происходит — уставились куда-то в его ключицу. В них было столько беззащитности и столько детской растерянности, что у него защемило сердце. Потом моргнули. Потом поднялись выше — и встретились с его взглядом.

Секунда.

Две.

Три.

На четвёртой в её глазах медленно, как рассвет, зажглось узнавание. Сначала робкое, неуверенное — будто она боялась поверить. Потом тепло — такое яркое и тягучее, разливающееся по всей карамельной радужке золотом. А потом — беззащитная, такая открытая, почти абсолютная радость, что у Ильи сердце тут же пропустило удар, споткнувшись, а потом понеслось вскачь.

— Привет, — прошептала она хрипло со сна, и голос прозвучал так, будто она только что выучила это слово и пробовала его впервые. Будто это было самое важное слово в мире.

— Привет, — ответил он, и улыбка расползлась по лицу сама собой. Он не мог её контролировать рядом с ней. Да и не хотел.

Петросян моргнула ещё раз, оглядывая комнату. Замешкалась взглядом на разбросанной по полу одежде — его футболка, её топ, его штаны, её шорты — и щёки моментально тронул лёгкий, нежный румянец. Потом она наконец перевела взгляд на него. На их переплетённые ноги под простынёй. На его руку, которая лежала у неё на талии, собственнически, надёжно, по ощущениям навсегда.

— Я... — начала она и запнулась, прикусывая губу.

— Ты, — подтвердил он серьёзно, но глаза смеялись. В них было столько нежности, что, казалось, ещё немного — и она выплеснется через край, затапливая всю комнату. — Ты в моей кровати. In my arms. And I, если честно, не планирую тебя отпускать. Not today. Not tomorrow. Never.

Она смотрела на него долго. Очень долго, пока в её карамельных глазах плескалось столько всего — счастье, недоверие, надежда, любовь, — что он утонул бы, если бы не держал её так крепко.

— Никогда? — переспросила она тихо и мягкий голос дрогнул.

— Никогда, — повторил он, вкладывая в это слово всю свою душу. — Ты от меня теперь не сбежишь, Петросян. I've been looking for you for far too long.

Аделия улыбнулась — смущённо, счастливо, чуть кусая губу, чтобы сдержать рвущиеся наружу эмоции. Но глаза-предатели уже всё сказали за неё. В них было столько света, что он ослеп бы, если бы смотрел слишком долго.

— Звучит как план.

— Это стратегия, — поправил он, копируя Петины интонации, и она рассмеялась — тихо, гортанно, пряча лицо в его плечах.

Смех тут же отдался вибрацией в его груди, разливаясь по всему телу тёплой, живительной волной. Илья почувствовал, как внутри завязывается тугой, сладкий узел. То самое, ради чего он готов был прыгать выше головы. Ради чего готов был ждать, страдать и сходить с ума. Ради чего готов был на всё.

Он прижал её к себе крепче, зарываясь носом в волосы, вдыхая этот пьянящий аромат ванили, и закрыл глаза. Всего на секунду. Чтобы запомнить этот момент. Этот запах. Это чувство.

— Спасибо, — прошептала она вдруг куда-то в его ключицу. Голос звучал глухо, приглушённо, но в нём было столько искренности, что у него перехватило дыхание.

— За что? — спросил он, не открывая глаз.

— За то, что не ушёл.

Он замер, пока сердце пропустило удар.

— За то, что дождался, — продолжила она, и каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в воду, расходясь кругами. — Меня. Такую... — она запнулась, подбирая слово, — истеричку. Которая сбегает, вместо того чтобы поговорить. Которая боится собственного счастья. Которая чуть не разрушила всё своими руками, потому что привыкла ждать подвоха.

Илья открыл глаза. Чуть отстранился, заглядывая ей в лицо. В её карамельных глазах блестели слёзы — но не горькие, не те, что душили её последние дни. Другие. Светлые. Благодарные.

— Эй, — сказал он тихо, беря её лицо в ладони. Большие пальцы мгновенно легли на скулы, поглаживая нежную кожу. — Ты не истеричка. You're someone who's been alone for too long. Которого никто не научил доверять. И это не твоя вина.

Она смотрела на него снизу-вверх, и в этом взгляде было столько уязвимости, что у него сердце тут же разорвалось на части.

— Но я же сбежала, — прошептала она. — Я не отвечала на сообщения. Я делала тебе больно. Я...

— Ты боялась, — перебил он мягко. — Это нормально. Знаешь, сколько раз я сам хотел сбежать? From all this pressure, from all these expectations, from all the crap they've been piling on us since we were kids?

Петросян моргнула, и слеза скатилась по её щеке. Он поймал её большим пальцем, нежно стирая и не давая упасть.

— Но ты не сбежал.

— Потому что ты важнее, — сказал он просто. — Важнее моего страха. Важнее всего. И я буду ждать тебя столько, сколько нужно. Каждый раз. Понимаешь? Whenever you're scared, I'll be right there for you. И буду ждать, пока ты не перестанешь бояться.

Она всхлипнула — тихо, по-детски, совсем не сдерживаясь. Потом уткнулась лицом ему в шею, обвивая руками и прижимаясь так сильно, будто хотела стать частью него.

— Я люблю тебя, — прошептала она куда-то в кожу, и эти слова обожгли его сильнее любого огня. — Я так тебя люблю, Илья. Ты даже не представляешь.

— Представляю, — ответил он, гладя её по спине, перебирая пальцами позвонки и успокаивая. — Потому что я люблю тебя так же.

Они лежали молча, слушая дыхание друг друга и этот новый, странный ритм — ритм двоих, которые наконец перестали быть по отдельности. Где-то в коридоре загудел пылесос. За стеной заиграла музыка — кто-то из соседей включил радио. Мир за пределами этой кровати просыпался, суетясь и живя своей жизнью. А здесь, внутри, время текло иначе — тягуче, сладко, почти невесомо.

Спустя вечность она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Карамельные глаза всё ещё были влажными, но в них уже не было боли. Только свет. Только он.

— Илья, — позвала она тихо.

— М?

— А давай никуда не пойдём сегодня?

Он приподнял бровь.

— В смысле?

— Ну, — она повела плечом, и простыня сползла ещё ниже, открывая его взгляду чуть больше, чем следовало бы, но она не замечала. Или делала вид, что не замечает. — Церемония закрытия только вечером. А до этого... давай просто останемся здесь?

— Здесь? — переспросил он, чувствуя, как внутри моментально разливается тепло.

— Здесь, — подтвердила она. — В кровати. Никуда не выходить. Никого не видеть. Просто... быть вдвоём.

Он смотрел на неё и чувствовал, как губы сами собой расползаются в улыбке.

— Ты предлагаешь мне прогулять последний день Олимпиады?

— Я предлагаю тебе провести его со мной, — поправила она серьёзно. — А это, между прочим, большая честь. Я обычно ни с кем не провожу время.

— Oh, I'm flattered, — усмехнулся он, притягивая её ближе. — Incredibly flattered.

— И правильно, — она ткнула его пальцем в грудь, но палец задержался, мягко поглаживая кожу. — Так что? Ты со мной?

— Я с тобой, — ответил он, и в голосе не было ни капли сомнения. — Всегда.

Аделия улыбнулась — светло, довольно, по-кошачьи — и вдруг резво села на кровати, подтягивая колени к груди и оглядывая комнату. Простыня упала, открывая её обнажённую спину, линию позвоночника и острые лопатки. Илья залюбовался, не в силах отвести взгляд.

— А можно мне что-нибудь из твоего надеть? — спросила она, обернувшись через плечо. — А то моё... ну, ты видел, где оно.

Он кивнул на гору вещей, сваленных на стуле, среди которых виднелись десятки его свитеров и футболок, перемешанных в хаотичном беспорядке.

— Бери что хочешь.

Она спрыгнула с кровати — лёгкая, почти невесомая — и Илья поймал себя на том, что не может оторвать взгляда от того, как движется её тело. Как играют мышцы под кожей. Как солнечные лучи скользят по её бёдрам.

Аделия подошла к груде вещей, покопалась и вытащила оттуда его худи — огромное, тёмно-синее, с символикой сборной США. Поспешно натянула его через голову одним движением, и худи тут же утонуло на ней, скрыв всё, спустившись почти до колен. Рукава полностью закрыли пальчики, только кончики виднелись, когда она поправляла ворот.

Она повернулась к нему, и у Ильи перехватило дыхание.

Петросян стояла посреди комнаты, залитая утренним светом, в его одежде, с растрёпанными после сна волосами, счастливая и такая домашняя, что сердце заходилось. Худи висело на ней мешком, подчёркивая всю её хрупкость, всю её миниатюрность и делая её ещё более беззащитной, родной.

— Идёт? — спросила она, чуть смущаясь.

— Ты выглядишь в нём лучше, чем я, — честно признался он.

Она рассмеялась и тут же забралась обратно на кровать, устраиваясь рядом и прижимаясь к его боку. Худи было мягким, тёплым, пахло им. Им — и ею. Идеальное сочетание.

Малинин обнял её свободной рукой, притягивая ближе, и вдруг его пальцы сами потянулись к её волосам. Он начал перебирать пряди — медленно, задумчиво, наслаждаясь моментом. Шоколадные локоны скользили между пальцев, путались, распутывались, падая на плечи тяжёлой волной. Он заплетал их в небрежные косички и тут же расплетал, накручивал на палец и отпускал, просто чтобы смотреть, как они рассыпаются.

— Ммм, — довольно промурлыкала она, прикрывая глаза. — Это приятно.

— Мне тоже, — ответил он тихо.

Так они и сидели. Он — перебирая её волосы, она — расслабленная, счастливая, иногда открывающая глаза, чтобы посмотреть на него, и снова их закрывающая. Тишина была тёплой, уютной, совсем не тягостной.

В какой-то момент его пальцы замерли на затылке, и Аделия недовольно засопела, не открывая своих карамельных глаз.

— Не останавливайся, — пробормотала она сонно, и в голосе было столько капризной, почти детской требовательности, что он не удержался от улыбки.

— А если я устал?

— Не смеши. У тебя рука из стали. Квады прыгаешь, а тут — волосы перебирать устал?

Она приоткрыла один глаз, и в этом взгляде смешалось столько наигранного возмущения и столько нежности, что у него внутри всё тут же перевернулось.

— Ладно, — сдался он, возвращаясь к прерванному занятию. — Но запомни: ты мне теперь должна.

— О, и что же я тебе должна? — мурлыкнула она, снова закрывая глаза.

— I haven't figured it out yet. But you'll have to work it off.

— Угрожаешь, Малинин?

— Предупреждаю, Петросян.

Она тихо рассмеялась, и этот смех, такой расслабленный и домашний, моментально разлился по комнате тёплой, почти тягучей патокой. Илья смотрел на неё — на то, как солнечные лучи играют в её волосах. На то, как его худи сползает с плеча, открывая родинку, которую он выцеловывал ночью. На то, как её губы чуть приоткрыты в лёгкой улыбке — и чувствовал, что готов смотреть на это вечно.

Его пальцы неминуемо скользнули ниже, касаясь тоненькой шеи, и она тут же вздрогнула, приоткрывая глаза.

— Это уже не волосы, — заметила Аделия с подозрением.

— А это бонус, — невозмутимо ответил он, проводя кончиками пальцев по её ключице. — Бесплатно. As part of the promotion.

— Какой ещё акции?

— «Сделай свою девушку счастливой». Sponsorship Program.

Петросян почти мгнвоенно фыркнула, но не отодвинулась. Наоборот, чуть повернула голову, подстраиваясь под его прикосновения, и это движение — такое доверчивое и открытое — отозвалось в нём глухой, тугой пульсацией где-то глубоко в груди.

Его пальцы чуть нагловато скользнули ниже, прямо к ложбинке между ключиц, и вдруг Аделия дёрнулась. Дёрнулась всем телом, сжимаясь в комок, и из её горла вырвался звук — что-то среднее между смехом и писком.

— Что такое? — не понял он, замирая.

— Ничего, — выдохнула она, пряча лицо в его плече. — Просто... там щекотно.

Малинин заторможено посмотрел на свои пальцы, которые только что касались её молочной кожи, потом на неё саму — смущённую, краснеющую, пытающуюся спрятаться — и медленная, хитрая улыбка тут же расползлась по его лицу.

— Щекотно, говоришь?

— Илья, не смей, — предупредила она, мгновенно улавливая надвигающуюся опасность.

— А что такого? — он уже перехватил её за талию, не давая сбежать. — I just want to make sure my girlfriend is okay.

— Всё в полном порядке, спасибо, не надо, Илья, я серьёзно, не...

Но он уже запустил пальцы ей куда-то под рёбра — легонько, едва касаясь, и Петросян зашлась в беззвучном смехе, извиваясь в его руках и всё пытаясь увернуться, но он держал крепко, совсем не отпускал

— Илья! — выкрикнула она сквозь смех, хватая его за запястья. — Прекрати! Я сейчас... я...

— Что ты сделаешь? — усмехнулся он, не прекращая. — Сбежишь?

Она дёрнулась, пытаясь выскользнуть из его хватки, но он уже перекатился, оказываясь сверху, нависая над ней, блокируя руками с двух сторон. Её руки замерли где-то у его груди, пальцы вцепились в ткань худи — его худи, которое было на ней, — карамельные глаза расширились, в них плескалось что-то... совершенно не испуганное. Скорее, предвкушающее.

— Ты... — выдохнула она, и голос сел. — Ты слишком большой для этого.

— Для чего?

— Для... для того, чтобы быть сверху. Ты меня раздавишь.

— Не раздавлю, — он опустился на локти, распределяя вес, и их лица оказались в жалком сантиметре друг от друга. — Я аккуратный. Я ж фигурист.

Аделия посмотрела на него снизу-вверх — заспанная, растрёпанная, в его одежде, с его руками по бокам от её головы — и в карамельных глазах мгновенно заплясали чёртики.

— Фигурист, значит?

— Quad God, между прочим.

— О, простите, ваше величество, не признала. — Петросян приподняла бровь, и уголок губ неминуемо дёрнулся вверх. — А что квад-бог делает наверху?

Малинин склонил голову, разглядывая её с притворной серьёзностью.

— He is practicing acrobatic support. Это сложный элемент. Требует полной концентрации.

— И часто ты его отрабатываешь?

— Впервые. Но, кажется, I'm actually pretty good at it.

Она закусила губу, сдерживая улыбку, но глаза уже смеялись. Тоненькие пальчики скользнули с его груди чуть выше, обвивая шею, и он почувствовал, как её дыхание участилось.

— И долго ты собираешься... отрабатывать?

— Весь день, — серьёзно ответил он. — У меня строгий тренер. She doesn't let me stop.

— А что за тренер?

— Ты её не знаешь. She's very demanding. Вечно недовольна.

— Звучит ужасно.

— Ещё как, — он мягко коснулся носом её носа, и она тут же забавно чихнула. — Будь здорова.

— Спасибо, — прошептала она, и её пальцы в его платиновых волосах чуть сжались.

— А знаешь, что сказал мой тренер сегодня утром? — спросил Малинин, не отстраняясь.

— Что?

— If I don't practice my lifts, I'll never learn how to do them. И что на соревнованиях меня за это снимут.

— С каких это пор на фигурном катании есть поддержки?

— С сегодняшних. Я новый вид ввожу. «Pairs skating with unbearable girls».

Аделия мгновенно фыркнула, толкая его в грудь, но толчок вышел совсем слабым, почти ласковым.

— Это я-то невыносимая?

— Жутко. You squeal, you bite, and you're afraid of being tickled.

— Я не боюсь! Я просто...

— Просто что?

Она замолчала, глядя на него снизу-вверх, и в этом взгляде было столько всего, что он на короткое мгновение забыл, как дышать. Её пальцы гладили его затылок, спускаясь на шею и касались его крепких плеч.

— Просто я не привыкла, чтобы меня так... трогали, — сказала она наконец тихо. — Не привыкла, чтобы кто-то был так близко. Чтобы... чтобы я была чьей-то.

Илья смотрел на неё, и внутри разливалось что-то огромное, горячее, почти невыносимое.

— Ты моя, — сказал он просто. — И я буду трогать тебя столько, сколько захочешь. И даже больше. Так что привыкай.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него сердце останавливалось, — и притянула его для поцелуя. Медленного, тягучего, такого утреннего и свойственного только ей.

Его руки тут же скользнули под худи, касаясь голой спины, и Аделия почти мгновенно выдохнула ему в губы что-то неразборчивое, нежащееся и такое счастливое. Пальцы вцепились в его плечи, притягивая ближе, и мир снова сузился до размеров этой кровати, этого дыхания и этого чертового момента.

А потом в благоговейной тишине комнаты раздалась трель.

Громкая, настойчивая, совершенно неуместная и такая надоедливая.

Илья замер, уткнувшись лбом в её лоб, и они оба тяжело дышали, не в силах сразу оторваться друг от друга.

— Это твой телефон, — прошептала она, не открывая своих ярких глаз.

— Неважно.

Телефон замолчал. Илья выдохнул, снова припадая к её губам, но не прошло и трёх секунд, как трель повторилась.

— Илья, — она толкнула его в плечо, но беззлобно. — Ответь.

— Не хочу.

— А вдруг что-то важное?

— Ничего важнее этого не бывает.

Она открыла глаза — карамельные, тёплые, с искорками смеха — и посмотрела на него совсем открыто.

— Ответь, — повторила Аделия твёрже. — А потом продолжим. Обещаю.

Малинин на это лишь расстроенно застонал, утыкаясь лицом куда-то в подушку рядом с её ухом, и позже уже нехотя откатился, нашаривая телефон на тумбочке. Экран горел, высвечивая имя.

— Макс, — недовольно сказал он, показывая ей входящий вызов.

— Ответь, — Аделия осторожно села на кровати, подтягивая колени к груди, и посмотрела на него с любопытством.

Илья поспешно принял вызов.

— Yeah? — голос прозвучал хрипло, и он тут же постарался откашляться.

— Malinin! — голос Наумова был бодрым, даже слишком для этого часа. — Are you alive? I've been calling for an hour!

— I was sleeping.

— Sleeping? It's almost noon, man! Everyone's already in the lobby, we're going for a walk. Last day in Milan, you can't miss it! Alysa's already taken a thousand photos, Amber found some vintage shop, we're going to have a proper farewell.

Илья посмотрел на Аделию. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на него с улыбкой. Его худи сползло с плеча, шоколадные волосы рассыпались по спине, и в утреннем свете она была настолько красивой, что у него перехватило дыхание.

— I can't, — мягко сказал он в трубку.

— What? Why?

Он помолчал секунду, глядя на неё. А потом медленная, хитрая улыбка моментально расползлась по его лицу.

— I'm a little busy right now. I have a... Russian agent here. Distracting me.

Карамельные глаза Аделии тут же расширились. Она прижала ладонь ко рту, сдерживая смех, и он почувствовал, как его собственная улыбка становится ещё шире, почти до невозможного.

— What? — переспросил Макс. — What Russian agent? Malinin, what are you talking about? Are you drunk?

— Sorry, Max, I gotta go. I'll call you back. Maybe.

— Malinin! Malinin, wait!

Но он уже сбросил вызов и отбросил телефон куда-то в сторону. Тот глухо стукнулся о ворох их одежды на полу и наконец затих.

— Российский агент? — переспросила Аделия, и в её голосе смешались искренние смех и возмущение. — Это я-то агент?

— Самый опасный, — серьёзно ответил он, вновь подползая к ней поближе. — Have taken root. Have taken hold. Теперь не отпускает.

— И что этот агент делает?

— Отвлекает. Мешает тренировкам. Заставляет пропускать прогулки.

— Ужас какой, — Петросян в предельном ужасе покачала головой, но зацелованные губы уже дрожали от подступающего смеха.

— Кошмар, — согласился Малинин, нависая над ней. — И самое страшное — я вообще не хочу, чтобы меня отпускали.

Она посмотрела на него снизу-вверх, и в её карамельных глазах было столько света, столько счастья, столько всего, что казалось, слова были не нужны.

— Тогда оставайся, — прошептала она. — Со мной.

— Прекрасный план, — выдохнул он, касаясь её губ.

И телефон на полу завибрировал снова. Потом затих. Потом снова. И всё по кругу.

Макс упрямо не желал сдаваться, но Илья уже не слышал. Он был занят — отрабатывал поддержки со своим любимым русским агентом, который, кажется, совсем не собирался отпускать его сегодня. А может быть, и всю жизнь.

Да и он, честно говоря, не собирался этому противиться. Если только чуть-чуть, чтобы поддерживать бушующие искры.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Вечер опустился на Милан неожиданно быстро.

Или им просто показалось, что день промелькнул одним мгновением — одной бесконечной, тягучей секундой, растёкшейся между простынями, поцелуями, изучением тел друг друга, тихим смехом и пальцами, перебирающими шоколадные волосы. Они заказывали еду в номер — какую-то пасту, которую Илья пытался есть вилкой, но в итоге кормил её с ложки, потому что Аделия отказывалась выпускать его из своих объятий. Смотрели что-то по телевизору на итальянском, не понимая ни слова, но это было неважно. Важно было только то, что она рядом. Что её дыхание смешивается с его дыханием. Что его худи всё ещё на ней, сбившееся, открывающее одно плечо, и она то и дело поправляет его, но рукава всё равно сползают, закрывая пальцы.

К шести часам вечера они всё-таки заставили себя встать.

Церемония закрытия не прощала опозданий. Даже для них, а ведь Аделии нужно было ещё бежать и приводить себя в порядок в номер.

Одевались они молча, но это молчание было не тем, тяжёлым и давящим, что мучило их последние дни. Оно было тёплым, уютным, почти домашним. Илья натягивал на себя чёрные джинсы, глядя в зеркало, и краем глаза ловил её отражение — она стояла у кровати, вылезая из его худи и надевая свой пижамный топ. Потом поправила свои чуть взбитые шоколадные волосы и обернулась, в поисках шорт.

— Ты красивая, — сказал Малинин просто.

Аделия подняла глаза, и в них снова вспыхнули те самые искры, от которых у него заходилось всё внутри.

— Ты тоже, — ответила она, пряча улыбку и поднимая свои пижамные шорты с пола. — Даже слишком. Это отвлекает.

— От чего?

— От мыслей о том, что нужно быть серьёзной на церемонии.

Илья подошёл, обхватил её лицо ладонями и поцеловал — коротко, легко, но так, что она выдохнула ему в губы что-то неразборчивое.

— К чёрту серьёзность, — прошептал он. — Я буду смотреть только на тебя.

— Илья, нас снимут на камеры.

— И пусть.

Она закатила глаза, но счастливая улыбка так и осталась на губах.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Олимпийский стадион гудел тысячами голосов.

Огни софитов выхватывали из темноты флаги, улыбки, слёзы. Последний вечер, последний раз, когда все эти люди — спортсмены, тренеры, волонтёры — собираются вместе, прежде чем разлететься по своим странам, городам и жизням.

Американская делегация стояла на противоположной стороне стадиона. Илья — где-то в третьем ряду, среди своих, в белоснежной куртке своей сборной, с флагом в руках, который ему сунул Макс, пока они строились. Он улыбался, махал, делал всё, что положено делать на церемонии закрытия. Но его аквамариновые глаза искали одно — один маленький силуэт в бирюзовой куртке, среди нейтральных атлетов, где-то там, в толпе.

Малинин нашёл её не сразу.

Она стояла между Петром и какими-то спортсменами, кажется конькобежцами, такая маленькая, почти потерявшаяся среди высоких фигур вокруг. Шоколадные волосы были собраны в тот самый небрежный пучок, из которого то и дело выбивались тонкие прядки, и она поправляла их машинально, не глядя. Смотрела куда-то вперёд, на нейтральный флаг AIN, который поднимали над стадионом, и лицо её было серьёзным, почти сосредоточенным.

Но Илья видел больше.

Он видел, как её пальцы теребят край куртки — нервно, привычно, так, как она всегда делала, когда волновалась. Видел, как она иногда прикусывает губу, и это движение — такое знакомое, такое родное — отзывалось в нём глухой, тугой пульсацией где-то в груди.

Аделия тоже искала его. Он знал это. Чувствовал кожей, тем самым странным шестым чувством, которое включилось в нём несколько недель назад и теперь не отключалось.

Малинин подождал, пока камера оператора скользнёт в другую от него сторону, и поднял руку. Не высоко, не для всех — только для неё. Короткий жест, почти незаметный в этой толпе.

Но Петросян увидела.

Её взгляд тут же встретился с его взглядом через весь стадион — через сотни людей, через это буйство флагов и ярких софитов. И на долю секунды её лицо осветилось такой улыбкой, что у него перехватило дыхание. Она прикусила губу, отводя глаза, но щёки уже предательски горели — даже отсюда было видно. Этот румянец разливался по щекам, поднимался к вискам, и она пыталась спрятать его, поправляя выбившуюся прядь, но пальцы дрожали, и прядка неминуемо падала обратно, касаясь раскрасневшейся скулы.

Илья улыбнулся, пряча улыбку куда-то в воротник куртки, и почувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти болезненное в своей полноте.

Рядом что-то кричал Макс, размахивая флагом, но Илья уже не слышал. Он видел только её. Только этот румянец, только эту улыбку, только этот взгляд, который она отвела, но который уже успел сказать всё.

Пётр, стоявший рядом с Аделией, заметил её пунцовые щёки и проследил за направлением взгляда. Увидел Илью, который уже отвернулся, делая вид, что слушает речь организаторов, и хмыкнул, наклоняясь к её уху.

— Что, Петросян, загорелась? — спросил он вполголоса, не глядя на неё.

— Отстань, — прошептала она, и голос дрожал от сдерживаемого смеха. Она попыталась сделать лицо серьёзным, но губы не слушались, всё норовили расползтись в улыбку.

— Нет, я серьёзно, — Пётр наклонился ближе, делая вид, что поправляет рукава своей куртки, но в голосе уже слышались откровенные смешинки. — Это же новая стратегия? Отвлекать соперников с помощью американского квад-бога? Очень хитро. Я бы до такого не додумался.

— Петь, — она толкнула его локтем, но беззлобно, и толчок вышел совсем слабым, потому что руки её всё ещё дрожали — то ли от холода, то ли от того, как он смотрел на неё минуту назад.

— Молодец, придумала, — продолжал он, и теперь уже точно не скрывал улыбки. — Теперь я знаю, как взять золото на следующей Олимпиаде. Без конкурентов. Приведу какого-нибудь американца, который будет на меня так смотреть, чтобы у всех остальных мозги плавились от ревности. Или зависти. Или вообще от всего сразу. Работает же.

— Ты невыносим, — прошептала она, но уголки губ уже дрожали, и Аделия прикусила их, чтобы не рассмеяться вслух.

— Я гений стратегии, — поправил он важно. — ЧатГПТ одобрит. Он вообще всё одобряет, что ведёт к победе. А тут — чистая победа. Без единого прыжка.

Она не выдержала и рассмеялась — тихо, прикрывая рот рукой, чтобы никто не видел, но плечи её тряслись, и Соня, стоявшая с другой стороны, рядом с казахами, удивлённо покосилась, не понимая, что такого смешного происходит на церемонии закрытия. Гуменник довольно ухмыльнулся и вернулся к созерцанию олимпийского флага, который медленно поднимался под гимн, но краем глаза всё ещё поглядывал на подругу — на то, как она прячет улыбку, как щёки её всё ещё горят, как пальцы теребят край куртки, и в этом жесте уже не было нервного напряжения — только счастье. Только свет.

А где-то через стадион, в белоснежной куртке сборной США, Илья Малинин стоял, сжимая в руке древко флага, и чувствовал, как кончики пальцев всё ещё помнят тепло её щеки, которую он гладил утром. Как губы помнят вкус её губ. Как сердце колотится в ритме, который задала она — там, на другой стороне этого огромного, шумного, прощального стадиона.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Церемония закончилась ближе к одиннадцати вечера.

Толпа спортсменов медленно рассасывалась — кто-то шёл на официальный приём, кто-то возвращался в олимпийскую деревню, кто-то просто стоял на выходе, обнимаясь на прощание, обмениваясь значками и номерами телефонов. Смех, слёзы, вспышки камер — всё смешалось в один большой, шумный, яркий финал.

Илья вышел из стадиона одним из первых. Сказал Наумову, что вернётся позже, что ему нужно проветриться, что он просто пройдётся. Макс же посмотрел на него, переводя взгляд куда-то в сторону, где в толпе мелькнула бирюзовая куртка, и лишь понимающе кивнул, хлопнув друга по плечу.

— Come on, the Russian agent is waiting, — сказал он, и в голосе не было насмешки — только тепло. — Just make sure you don't end up in the papers. Otherwise, tomorrow's headlines will read: 'American Hope Kidnapped by Neutral Athletes.

— We'll stay out of sight, — усмехнулся Илья, уже отступая в темноту. — I'm careful.

— Careful? Yeah, right. Not with Adelia, — фыркнул Наумов ему вслед, но Илья уже не слышал.

Он нашёл её у выхода, за колонной, где почти не было света.

Петросян стояла, прислонившись спиной к холодному камню, и смотрела куда-то вверх, на звёзды, которые только начинали проступать на бескрайнем небе. Бирюзовая куртка, волосы, выбившиеся из пучка, блестящие в свете редких фонарей, — и этот её профиль: острый, красивый, такой родной, что у него защемило сердце. Она выглядела уставшей — после церемонии, после всего, — но в этой усталости было что-то правильное, что-то настоящее. Она не пыталась быть идеальной. Она просто была собой. Его.

— Девушка, вы не меня случайно ищите? — спросил он тихо, подходя сзади.

Аделия вздрогнула, обернулась, и в её глазах вспыхнуло что-то такое, от чего он забыл, как дышать. Карамельные глаза, расширенные, чуть влажные после долгого дня на ветру, смотрели на него так, будто он был единственным, что имело значение в этом огромном, шумном мире.

— Тебя, — ответила она просто. И добавила, чуть тише: — Только тебя в Италии.

Он протянул руку. Она вложила свою — тонкие, ледяные пальцы, как всегда, когда она волновалась или, когда вечер становился слишком холодным. Илья сжал их, чувствуя, как его тепло перетекает в неё, и как её пальцы постепенно расслабляются, доверяясь.

— Пойдём, Аделя, — сказал он.

— Куда?

— Не знаю. Просто... пойдём.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Они шли по ночному Милану, не разбирая дороги.

Город жил своей последней олимпийской ночью — где-то играла музыка, где-то смеялись люди, ну а где-то хлопали пробки шампанского. Но они свернули в переулок, потом в другой, потом в третий — и шум остался где-то далеко, за стенами старых домов и за мощёными брусчаткой улицами, которые вели их всё выше, всё дальше от центра. Фонарей становилось всё меньше, звёзд — всё больше. Воздух становился чище, прозрачнее, и пахло теперь не выхлопными газами и разогретым асфальтом, а сыростью старых камней, мхом и близкой весной.

Илья не знал, куда они идут. Просто чувствовал, что нужно идти вверх, туда, где небо открывается шире, где звёзды ближе и где можно дышать полной грудью. Ноги сами несли его по узким улочкам, мимо спящих домов, закрытых кафе и старых лестниц, ведущих к чему-то, чего он ещё не видел, но что уже чувствовал.

Аделия шла рядом, их пальцы были переплетены, и она не спрашивала, куда он её ведёт. Просто доверяла. Просто была рядом. Иногда она сжимала его руку чуть сильнее, когда нужно было перешагнуть через высокий порог или обойти лужу, и это маленькое движение отзывалось в нём теплом, которое разливалось от кончиков пальцев до самого сердца.

Они вышли на смотровую площадку случайно — или не случайно, кто знает.

Она оказалась маленькой, почти забытой, без туристов и без огней. Только старая каменная ограда, покрытая мхом, несколько скамеек, вросших в землю, и этот вид — весь Милан внизу, рассыпанный тысячами огней, переливающийся, дышащий, живущий своей последней олимпийской ночью.

Илья остановился у ограды, глядя куда-то вниз, и почувствовал, как она подходит ближе, прижимаясь к его боку и кладёт свою голову куда-то на его плечо. Её волосы пахли ванилью и ветром, и этот запах смешивался с ночной прохладой, становясь чем-то единственным, неповторимым — её запахом. Запахом дома.

— Как ты нашёл это место? — спросила она тихо, и голос её звучал глухо, приглушённо, будто она боялась нарушить тишину, которая опустилась на них вместе с этим видом.

— Не знаю, — признался он, глядя на огни внизу. — Ноги принесли.

— Правильно принесли.

Они стояли молча, глядя на город, который стал для них чем-то большим, чем просто местом на карте. Милан — город, где он упал. Город, где она встала. Город, где они нашли друг друга. Внизу, где-то среди этих тысяч огней, остались стадион, олимпийская деревня, их номера, их боль, их слёзы и их счастье. А здесь, наверху, была только тишина. Только они. Только этот момент, застывший между прошлым и будущим.

— Красиво, — выдохнула она, глядя на огни.

— Очень, — ответил он, глядя на неё.

Аделия повернула голову, встретилась с ним взглядом, и в этом взгляде было столько всего — вся их история, вся боль, вся радость, вся любовь. Свет фонарей, редких здесь, наверху, падал на её лицо, выхватывая скулы, губы, блеск в карамельных глазах. Она была такой красивой — не той, сценической красотой, которую он видел в красном платье или в золотом костюме для показательных, а другой. Настоящей. С растрёпанными волосами, с усталым лицом, с этой своей уязвимостью, которую она так долго прятала, а теперь всецело отдавала ему.

— Илья, — сказала она тихо.

— М?

— Я не жалею. Ни о чём. Даже о том, что плакала. Даже о том, что сбегала. Даже о том, что боялась. Потому что, если бы не всё это... мы бы не оказались здесь. Сейчас.

Он обнял её, притягивая ближе, утыкаясь носом в макушку и вдыхая запах ванили, который теперь навсегда стал его любимым ароматом. Её руки обвили его талию, пальцы вцепились в ткань расстёгнутой куртки, и она прижалась к нему всем телом, доверчиво, открыто, так, как умеют только те, кто наконец перестал бояться.

— Я тоже не жалею, — прошептал он куда-то в её волосы. — Даже о восьмом месте.

— Ой, не надо, — она толкнула его в бок, но беззлобно, и он почувствовал, как её губы касаются его ключицы — коротко, легко, просто потому что она могла. — Ты своё золото ещё возьмёшь.

— Не знаю, — он усмехнулся, поглаживая её спину, перебирая пальцами позвонки через ткань куртки. — Мне, кажется, есть чем заняться, кроме квадов.

— Например?

— Like keeping an eye on one particular Russian agent to ensure he doesn't bolt.

Петросян рассмеялась — тихо, счастливо, запрокидывая голову, и этот смех разлетелся над ночным Миланом, смешиваясь с огнями внизу и звёздами наверху. Смех был лёгким, свободным, совсем не похожим на тот, сдавленный, которым она смеялась в первые дни, прячась за маской. Это был её настоящий смех — и теперь он принадлежал ему.

— Не сбегу, — сказала она, привставая на цыпочки и целуя его в уголок губ. Губы её были прохладными после вечернего ветра, но это прикосновение обожгло его сильнее любого огня. — Обещаю.

Малинин обнял её крепче, чувствуя, как девичье сердце бьётся в унисон с его. Время потеряло всякий смысл где-то между ударами их сердец, между огнями внизу и звёздами наверху. Город дышал, переливался, жил своей последней олимпийской ночью, но для них существовал только этот момент — этот край земли, эта каменная ограда, покрытая мхом, и их пальцы, переплетённые так, будто всегда были созданы друг для друга.

— Илья, — сказала она тихо, не отрывая взгляда от огней.

— М?

— А что будет дальше?

Малинин почувствовал, как её пальцы чуть сжались в его руке. Не от страха — скорее, от того, что вопрос этот висел в воздухе весь день, с того самого момента, как они открыли глаза, и теперь, когда Олимпиада почти закончилась, откладывать ответ было больше нельзя.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, хотя знал. Знал, потому что сам думал об этом. Всю ночь. Весь день. Каждую минуту, когда смотрел на неё и понимал, что завтра всё будет иначе.

— Ну, — она повела плечом, и это движение было таким привычным, таким её — когда она прятала смущение или неуверенность. — Завтра мы улетаем. Ты — в Америку. Я — в Россию. У нас разные страны, разные федерации, разные... всё. И я не знаю... как это будет работать. Если вообще будет.

Голос Аделии неминуемо дрогнул на последнем слове, и он почувствовал, как внутри у него всё сжалось. Не от боли — от решимости. От той самой злости, которая когда-то заставляла его прыгать выше головы и доказывать, что гравитация — всего лишь условность.

Он развернул её к себе, беря лицо в ладони. Кожа под его пальцами была прохладной после вечернего ветра, и он автоматически мягко погладил её скулы, согревая.

— Слушай меня, — сказал Илья твёрдо. Голос прозвучал куда тише, чем он ожидал, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — Я не знаю, как это будет работать. I don't have a plan. У меня нет стратегии, как у Пети с его бананами. Но я знаю одно.

Она смотрела на него снизу-вверх, и в её карамельных глазах плескалось столько надежды, столько страха, столько всего, что у него сердце разрывалось на части.

— Что? — прошептала она.

— Я не отпущу тебя. Несмотря ни на что.

— Но, Илья... — она попыталась отвести взгляд куда-то в сторону, но он не позволил, держа её лицо в своих ладонях и заставляя смотреть только на него. — Ты понимаешь, да? Я не смогу даже... на соревнованиях. Россия не допущена. Я не увижу тебя на этапах Гран-при, на чемпионатах, нигде. Там, где ты будешь, меня не будет.

Слова падали в тишину, как камни в воду, расходясь тяжёлыми кругами. В них была правда — та самая, от которой он хотел бы закрыть глаза, но не мог. Потому что она была права. Потому что этот проклятый флаг, эта проклятая политика, это проклятое «не допущена» стояли между ними, как та самая стена, которую они оба так долго пытались разрушить.

Но он смотрел на неё — на её глаза, в которых уже начинала зарождаться знакомая, ледяная пустота, на её губы, которые она прикусила, чтобы не заплакать, на её пальцы, которые сжались в кулачки, готовясь к удару — и чувствовал только одно.

Злость.

Не на неё. На этот мир, который снова пытался их разлучить. Который снова говорил ей, что она недостаточно хороша, недостаточно своя, недостаточно... нужна.

— I don't give a fuck, — сказал он.

Она лишь непонимающе моргнула.

— Что?

— I said I don't give a fuck. — он почти выкрикнул это, и голос его тут же разнёсся над ночным Миланом, отражаясь от старых камней и теряясь в огнях внизу. — Неважно, куда нас разбросает. Неважно, какие флаги будут у нас на форме. Неважно, кто и что скажет. Мы будем встречаться на нейтральной территории.

Она смотрела на него во все глаза, и в них — в этих карамельных, расширенных, чуть влажных глазах — медленно, как рассвет, зажигалось что-то новое. Не та ледяная пустота, которую он так боялся увидеть. А что-то другое. Тёплое. Живое. Светлое.

— На нейтральной территории? — переспросила Петросян, и голос её дрогнул, но теперь уже не от боли.

— Yeah. — Илья улыбнулся, проводя большими пальцами по её скулам. — Где угодно. В любой стране. В любое время. Я найду тебя, Адель. Я всегда буду тебя находить.

— Но как?

— Не знаю. — Малинин усмехнулся, и в этой усмешке было что-то мальчишеское, почти озорное. — Буду прыгать четверные аксели на коммерческих стартах. Заработаю денег на билеты. Или перейду в парное катание. Ты же знаешь, я теперь профессионал по поддержкам.

Аделия не выдержала и рассмеялась — громко, счастливо, запрокидывая голову, и этот смех разлетелся над ночным Миланом, смешиваясь со звёздами и бесконечным небом. Смех был таким живым, таким настоящим, что у него самого защипало в глазах.

— Ты невыносимый, знаешь? — сказала она, вытирая выступившие слёзы.

— Я знаю. — он притянул её к себе, обнимая так крепко, что она пискнула. — But you love me anyway.

— Это кто тебе такое сказал?

— Ты. Сегодня утром. Или забыла?

— Ничего я не забыла, — пробормотала она куда-то в его плечо, и он почувствовал, как её губы касаются его ключицы. — Просто... не хочу, чтобы ты обнаглел.

— Слишком поздно.

Петросян засмеялась снова, и он стоял, обнимая её, чувствуя, как её смех вибрацией отдаётся в его груди, как её пальцы гладят его спину, как её сердце бьётся в унисон с его — и понимал, что ради этого момента готов на всё. На любые расстояния. На любые преграды. На любые «не допущены» и «не увидятся».

Она отстранилась первой, но не полностью — только чтобы посмотреть в его аквамариновые глаза. Её лицо было совсем близко, и он видел каждую ресничку, каждую веснушку, каждую морщинку у глаз, появившуюся от смеха.

— Илья, — сказала она серьёзно, хотя в уголках губ ещё пряталась улыбка.

— М?

— Я кое-что тебе не сказала.

— Что?

Аделия отпустила его руки и полезла в карман куртки. Пальцы её дрожали — он отчётливо видел это. Видел, как она пытается справиться с волнением, как прикусывает губу, чтобы сосредоточиться. И в этом было столько её, столько настоящей, что он затаил дыхание.

А потом она вытащила какую-то маленькую бархатную коробочку. Насыщенно-синюю, почти васильковую, с лентой, которую она, видимо, перевязала сама — узел был немного кривым, но в этой кривизне было столько её, что у него сжалось сердце.

— Я купила это в тот день, — сказала она тихо, не поднимая глаз. — Когда мы не разговаривали. Когда я думала, что... что ты меня больше не простишь.

Она открыла коробочку дрожащими пальцами. На васильковом бархате лежал тонкий золотой браслет-обруч. Простой, изящный, без камней и вычурных узоров — только гладкость металла, переливающаяся в свете звёзд.

— Я увидела его в ювелирной лавке, когда гуляла с Даниилом Марковичем, — продолжила она, и голос её стал совсем тихим, почти шёпотом. — И поняла, что... что хочу, чтобы он был у тебя. Даже если ты меня не простишь. Даже если мы больше никогда не увидимся. Я хотела, чтобы у тебя осталось что-то... чтобы ты знал. Чтобы ты помнил обо мне.

Петросян неловко замолчала, всё ещё не глядя на него. Пальцы её сжимали коробочку так сильно, что костяшки побелели.

— Адель, — позвал он тихо.

— Дай закончить, — перебила она, и в голосе послышались те самые нотки — капризные, требовательные, от которых у него сердце заходилось. — Я хотела подарить это тебе ещё вчера, но потом... ну, ты знаешь. А сегодня утром... сегодня утром я просто смотрела на тебя и думала, что... что я не хочу ждать. Не хочу больше бояться. Не хочу придумывать тысячи причин, почему не стоит. Я просто хочу...

Она подняла свои карамельные глаза. И в них было столько света, столько надежды, столько любви, что он ослеп бы, если бы смотрел слишком долго.

— Я просто хочу, чтобы ты знал, — прошептала она. — Что ты у меня один. Что я никогда... никогда никого не любила, кроме тебя. И что я буду ждать. Сколько нужно. На любом расстоянии. Потому что ты... ты — единственный, кто...

Она не договорила. Потому что он не дал.

Малинин поцеловал её — медленно, нежно, благоговейно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Всю свою благодарность. Всю свою любовь. Всё своё обещание, которое он дал себе утром, когда смотрел на неё спящую — никогда не отпускать. Ни за что.

Когда они оторвались друг от друга, она тяжело дышала, и в глазах её блестели слёзы — но не те, горькие, что душили последние дни. А другие. Светлые. Счастливые.

— Дай сюда, — сказал он хрипло, забирая коробочку из её рук.

Пальцы его дрожали, когда он доставал браслет — лёгкий, тёплый, пахнущий чем-то сладким, может быть, её духами, а может быть, просто ею. Золото блеснуло в свете звёзд, переливаясь мягким, тёплым светом, и он замер на секунду, разглядывая тонкую гравировку на внутренней стороне. Слишком мелко, чтобы разобрать в темноте, но он знал. Знал, что там. Знал, что она выбрала эти слова для него.

— Надевай ты, — сказал Илья, протягивая браслет обратно.

Аделия удивлённо подняла бровь.

— Почему?

— Because I want you to do it, — ответил он просто. — Чтобы это были твои руки. Чтобы ты запомнила, как это было.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и в карамельных глазах плескалось столько всего — смущение, нежность, любовь, — что он снова почувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которое, казалось, уже стало частью его, въелось в кровь, в каждую клетку и в каждый вдох.

Аделия плавно взяла браслет из его рук. Её пальцы — такие тонкие, такие дрожащие — коснулись его запястья, и он затаил дыхание. Она застёгивала замок медленно, осторожно, будто боялась сделать больно, будто этот момент был слишком важным, чтобы спешить. Её пальцы скользили по его коже, гладили, запоминали, и он чувствовал, как от этого прикосновения по всему телу разливается что-то огромное, почти невыносимое.

Замок щёлкнул.

Браслет лег на его запястье идеально — чуть выше того места, где билась вена. Там, где он чувствовал свой пульс. Металл был прохладным, но уже через секунду нагрелся от тепла, становясь частью его. Частью их истории.

Аделия не убрала руку. Её пальцы всё ещё лежали на его запястье, поглаживая край браслета. Она загипнотизировано смотрела на то, как золото переливается в свете уличных огней, с таким выражением, будто видела чудо.

— Идёт, — сказала она тихо. — Очень идёт.

— Это потому, что ты выбирала, — ответил он, накрывая её руку своей.

Она подняла глаза и робко улыбнулась, повторно проводя по венам на его запястье.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Ты знаешь?

— Знаю, — усмехнулся Илья, притягивая её ближе. — И я люблю тебя. Так сильно, что сам не понимаю, how it all fits in my chest.

Аделия рассмеялась — тихо, счастливо, пряча лицо у него на плече, и он чувствовал, как её смех вибрацией отдаётся в его теле, как её пальцы гладят его руку, как её дыхание смешивается с его дыханием. И в этот момент, когда они стояли на краю города, на краю этой Олимпиады, на краю всего, что было до, — он вдруг вспомнил.

— Адель, — сказал он, и в голосе появились странные нотки — смесь смущения и веселья.

— М? — она подняла голову, заглядывая ему в лицо.

— Я... — он замялся, чувствуя, как щёки начинают предательски теплеть. — Я тоже кое-что купил. В тот день. Только не смейся, пожалуйста.

Она удивлённо моргнула.

— Что?

Малинин отпустил её и сунул руку в карман куртки. Пальцы нащупали маленькую бархатную коробочку — такую же, как у неё, только чуть больше, чуть тяжелее. Она лежала там весь день — с самого утра, с того момента, как он проснулся и понял, что сегодня будет этот вечер, эта ночь, этот разговор. Он боялся, что не хватит смелости. Боялся, что это будет слишком. Боялся, что она засмеётся.

Но сейчас, глядя на её раскрасневшиеся щёки, на её счастливые глаза, на браслет, который она только что надела ему на руку, — он понял, что не может не подарить.

Он вытащил коробочку. Светлую, бархатную, с лентой, которую он завязывал три раза, потому что пальцы не слушались, а потом перевязывал снова, потому что первый узел вышел слишком кривым.

Аделия смотрела на коробочку во все глаза. В её взгляде смешалось столько всего — удивление, недоверие, надежда, — что он на секунду испугался, что она заплачет.

— Что это? — прошептала она.

— Открой, — сказал он, протягивая коробочку.

Она взяла её дрожащими пальцами. Открыла медленно, осторожно, будто боялась, что внутри окажется что-то, что разрушит этот момент. И замерла.

На светлом бархате лежал браслет. Почти такой же. Тонкий обруч из розового золота, без камней и вычурных узоров — только гладкость металла, переливающаяся в свете звёзд. Только чуть тоньше, чем у него. Только явно женский.

— Я купил его вчера, — сказал Илья тихо, и голос его звучал как-то странно — смущённо, почти по-детски. — После показательных. Когда Макс потащил меня гулять по городу. Сказал, I needed to clear my head.

Он замолчал на секунду, и в его аквамариновых глазах промелькнуло что-то далёкое, почти болезненное — воспоминание о той самой дурацкой ночи после боулинга, когда всё было так неправильно. Когда она не отвечала на сообщения и когда он не знал, сможет ли когда-нибудь снова её обнять.

— Я не хотел никуда идти, — продолжил он. — I just walked behind him, not looking around. Думал о тебе. О том, что, наверное, всё кончено. Что я не успел. Что ты меня больше никогда не простишь и that I'd probably never find out why you'd grown so distant.

Аделия слушала, затаив дыхание. Её пальцы в его руке дрогнули, и он сжал их чуть крепче.

— Мы зашли в какой-то переулок, и Макс отвлёкся на витрину с кроссовками. But I spotted that little shop — tiny, almost unnoticeable, with gold jewelry in the window. И этот браслет лежал там — прямо под светом, так, что я не мог не заметить.

Он усмехнулся, качая головой.

— I don't even know why I went in. Просто... my legs just carried me there. Я смотрел на него и думал о тебе. О том, как ты смотрела на мармеладки у автомата. О том, how your eyes light up when you see something you like. О том, как ты крутишь в пальцах вещи, которые хочешь, but won't let yourself take.

Малинин поднял на неё глаза, и в этом взгляде было столько всего — боли, надежды, любви, — что у неё перехватило дыхание.

— Я подумал, что если даже ты меня не простишь... even if you never want to see me again... я всё равно хочу, чтобы у тебя осталось что-то от меня. Чтобы ты знала. Чтобы ты помнила. Чтобы, когда ты смотрела на него, ты знала, что someone in this world loves you so much that they can't breathe without you.

Он провёл пальцами по её запястью, где она ещё не надела браслет, и Петросян мгновенно почувствовала, как его рука задрожала чуть сильнее.

— I bought it right away, — повторил Илья. — Когда я не знал, придёшь ты или нет. Когда я думал, что, наверное, больше никогда тебя не увижу. But I wanted a piece of me to always be with you. Даже если ты не захочешь меня знать. Даже если ты выбросишь этот браслет, как те roses. I still wanted you to know what you mean to me.

Аделия смотрела на него, и слёзы уже текли по её щекам — крупные, тяжёлые, смывающие всё, что было до. Она не вытирала их. Просто смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то такое огромное, что не помещалось в груди.

— Я бы не выбросила, — рвано прошептала она. — Никогда бы не выбросила.

— I know now, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько облегчения, столько нежности, столько всего, что она не выдержала и шагнула к нему сама. — Но тогда я не знал. Тогда я просто хотел... чтобы ты была счастлива. Even if it's without me.

Петросян прижалась к нему, пряча лицо у него на груди, и чувствовала, как его сердце бьётся где-то под её щекой — быстро, сильно, в унисон с её собственным.

— Я хочу быть счастлива только с тобой, — прошептала она. — Только с тобой, Илья.

Он обнял её чуть крепче, зарываясь носом в шоколадные волосы, и она почувствовала, как его дыхание сбивается. Как он отчаянно пытается справиться с эмоциями, которые так и рвутся наружу.

— Тогда наденем его, — сказал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы раскрыть коробочку в собственных руках. — Чтобы ты знала. Чтобы ты всегда знала.

Илья достал браслет из коробочки — тонкое розовое золото, мерцающее в свете звёзд, такое же, как у него, только чуть тоньше, чуть изящнее, созданное для её руки. Взял её запястье — такое тонкое, такое хрупкое, такое родное — и застегнул замок. Медленно. Почти благоговейно. Пальцы его чуть подрагивали, но он не спешил, потому что этот момент хотелось растянуть навсегда.

Браслет лег идеально. Розовое золото изящно обхватило её руку, переливаясь в свете уличных фонарей, и она смотрела на него, совсем не веря в реальность происходящего. На него. На себя. На то, как два браслета — его и её — блестят рядом, отражая огни Милана внизу и звёзды наверху.

— Идёт? — прошептала она, поднимая глаза.

— Лучше, чем у меня, — ответил он.

— Врёшь.

— Никогда.

Малинин взял её руку в свои, осторожно поднося к губам и поцеловал запястье — прямо туда, где розовое золото обруча касалось её пульса. Медленно, нежно, почти отчётливо ощущая, как бьётся её сердце под его губами.

А потом он поднял на неё свои аквамариновые глаза. Посмотрел прямо на неё — на её раскрасневшиеся щёки, на счастливые слёзы, на эту улыбку, ради которой он готов был на всё, — и прошептал, глядя прямо в карамельную глубину:

— I love you, now and forever.

Голос его дрогнул, но в этой дрожи было столько силы, столько обещания, столько всего, что она не смогла сделать и вдоха.

— I love you, now and forever, — повторил он, и каждое слово падало в эту ночь, как звезда. — And I'm never letting you go. I will always fight for us. For you. For this.

Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Просто смотрела на него — на этого мальчишку, который прыгал выше всех, падал и вставал, который ждал её, который купил браслет в тот день, когда думал, что всё кончено, — и чувствовала, как внутри разливается что-то такое огромное, что не помещалось в груди.

— I love you, — прошептала она на ломаном английском в ответ. — Now and forever. Keep that in mind.

Аделия прижалась к нему ближе, и они стояли так — на краю города, на краю этой Олимпиады, на краю всего, что было до, — и смотрели в будущее. Которое теперь было их.

Два браслета блестели в свете звёзд, переливаясь золотом, отражая огни Милана внизу. Два обещания, два сердца, два человека, которые наконец перестали быть по отдельности.

Теперь и навсегда.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Два года спустя. Вена. Австрия.

Столица империи, город вальсов, старых парков и сверкающих люстр. Вена встречала чемпионат мира так, как умела только она — сдержанно, торжественно, с лёгкой примесью декадентской грусти, которая витала в воздухе вместе с запахом кофе из открытых дверей маленьких кондитерских. Февраль здесь пах не весной, а чем-то другим — старыми книгами, мокрым камнем и бесконечным ожиданием.

Илья Малинин стоял у окна своего номера и смотрел на крыши города, теряющихся в сумерках надвигающейся ночи.

Два года.

Два года нейтральных стран, пересадочных аэропортов, видеозвонков в три часа ночи по местному времени одного из них, когда у другого только начинался вечер. Два года, разорванных на куски между Вирджинией и Москвой, между тренировками в TCC и ледовыми дворцами, куда её не пускали. Два года, в которые он научился жить на два языка, на два часовых пояса, на две жизни — свою и ту, что начиналась, только когда они оказывались в одной точке на карте.

Они встречались в нейтральных странах. Каждый раз — как маленькая революция. Каждый раз — как доказательство того, что расстояния не значат ничего, если есть ради чего лететь. Швейцария, Казахстан, ОАЭ. Страны, города, которые он запомнил не достопримечательностями, а тем, как она смеялась, сидя на краю его кровати в гостиничном номере. Тем, как её волосы пахли ванилью даже после долгого перелёта. Тем, как её пальцы находили его пальцы в темноте, будто всегда знали дорогу.

Иногда он даже летал в Москву. Краем глаза видел город, который стал её городом, но не смел в него влюбиться — только смотрел на неё. Смотрел, как она идёт по знакомым улицам, как здоровается с баристами в маленькой кофейне, как её глаза загораются, когда она показывает ему своё место. Однажды она привела его на каток, где всё начиналось. Старый лёд, трещины на бортах, запах, который она узнала бы из тысячи. Аделия каталась в темноте, одна, под светом одинокой лампы, и он смотрел на неё и понимал, что ради этого момента готов был пройти через всё заново.

Она прилетала к нему в Америку дважды. Первый раз — когда он сломался после неудачного сезона, когда всё валилось из рук, когда ему казалось, что он разучился прыгать. Она появилась в Вирджинии в три утра, с красными глазами после долгого перелёта, с тем самым зайчиком в рюкзаке, которого так и не перестала брать в дорогу. Он открыл дверь и просто стоял, глядя на неё, пока она не шагнула вперёд, обнимая его так крепко, что хрустнули кости.

— Я здесь, — прошептала она. — Я всегда здесь.

И он поверил. Снова. Как в первый раз.

Второй раз — когда она прилетела посмотреть на наброски его новой короткой программы. Той самой, которую он размыто показывал только ей, в темноте домашнего катка, пока без музыки в колонках, но с той, которая уже царила в его душе. Аделия стояла у борта, закутавшись в его худи, и смотрела, как он летает над льдом. Как его коньки высекают искры, как он замирает в финальной позе, тяжело дыша, и поворачивается к ней.

— Это тебе, — сказал он тогда.

Она не ответила. Просто улыбнулась сквозь слёзы, и этого было достаточно.

А потом случилось то, о чём они не смели говорить вслух.

Россию допустили.

Не сразу, не полностью, не так, как было раньше. Но допустили. Нейтральные атлеты получили право выступать под своим флагом на мировой арене. Имя Аделии Петросян почти мгновенно появилось в заявке на чемпионат мира.

Он узнал об этом первым. Сидел в раздевалке после тренировки, листая ленту новостей, и вдруг — её фамилия. С флагом. С гимном. С правом быть там, где она всегда должна была быть.

Илья позвонил ей в ту же секунду. Она не ответила. Перезвонила через час — заплаканная, счастливая, и такая не верящая.

— Ты видел? — спросила она, и голос её дрожал от скользивших по щекам слёз.

— Видел.

— Я еду. На чемпионат мира. Я...

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал.

Аделия замолчала. А потом, помолчав какое-то время, всё же спросила:

— Ты же будешь там?

— Я буду там. С тобой.

Она приезжала только на женские соревнования. Женщины катались позже — через день после его короткой программы. Но он знал, что она придёт. Знал, что в первом ряду, где-то между флагами, будет её лицо, её глаза, её улыбка. Та, ради которой он прыгал выше всех.

Он стоял у окна и слушал песню, которая звучала в наушниках. Русский автор. То самое — легендарное Евровидение 2018, которое так и не принесло России заслуженный статус победителя. Тот самый год, когда они ещё не знали друг друга и когда мир был другим. Когда никто не мог предположить, что где-то в Милане, на старой олимпийской арене, их жизни столкнутся и разобьются вдребезги, чтобы собраться заново.

«Together we'll make it and reach for the stars»

Он выбрал эту музыку задолго до того, как понял, что сможет выйти с ней на лёд чемпионата мира.

Идея пришла случайно. Или не случайно — кто знает. Во время очередного видеозвонка, который тянулся уже третий час, когда они говорили ни о чём и обо всём сразу — о тренировках, о скуке, о том, как им не хватает друг друга. А потом она зевнула, потянувшись куда-то в сторону, и у неё наушниках, подсоединенных к планшету, заиграла музыка. Та самая. Он не знал слов, но мелодия — тоскливая, взлетающая, разрывающая — вцепилась в него с первой же секунды.

— Что это? — спросил он.

— Не знаешь? — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что он отчётливо почувствовал его, даже через экран. — Это Сергей Лазарев. Евровидение. Я тогда ещё ребёнком смотрела и думала — вот бы меня так кто-то ждал и любил. Через границы. Через расстояния. Через всё.

Она говорила это, глядя куда-то в сторону, смущаясь своей откровенности, а он слушал и чувствовал, как внутри завязывается какой-то тугой, горячий узел сладкого предчувствия идеи.

— Я обожаю эту песню, — добавила она тихо. — С тех самых пор. Она про... ну, ты понимаешь.

Илья понял. Понял всё. Про то, как она ждала, сама не зная кого. Про то, как ждал уже он, совсем не зная её. Про то, что где-то в мире есть песня, которая написана про них, за десять лет до того, как они встретились.

Он запомнил название. Нашёл в тот же вечер, когда она уснула, а он всё смотрел на её лицо на экране — растрёпанное, уставшее, такое родное. Слушал раз, второй, десятый. Слова на русском, которые он до конца не понимал, но чувствовал каждой клеткой. Мелодию, которая поднималась, падала, взлетала, как они оба — падали и вставали, теряли и находили, прощали и верили. А на следующий день, будто сама судьба решила помочь, он случайно наткнулся на английскую версию. Тот же голос, та же мелодия — но слова вдруг стали понятными, близкими, своими. Будто кто-то перевёл для него историю, которую они писали вдвоём.

Он слушал её в наушниках на тренировках, когда отец думал, что он отрабатывает квады под обычный бит. Слушал в самолётах, летя к ней. Слушал ночами, когда не мог уснуть, и в этой песне была вся она — её голос, её улыбка, её карамельные глаза, её страх, её смелость, её любовь.

А потом он пришёл к постановщику и положил флешку на стол. Сказал лишь одно: «I want that». Тот поднял бровь, моментально увивившись выбору и только спросил, почему. Илья стоял молча, сжимая в кармане браслет, который не снимал уже два года, и думал о ней. О том, как она поёт эту песню в тишине своей съёмной квартиры, когда думает, что никто не слышит. О том, как её голос дрожит на припеве и как она закрывает глаза, когда музыка становится слишком громкой. О том, что эта песня — их история, их обещание, их «теперь и навсегда».

— Because it's about her, — сказал он наконец.

Постановщик не стал спрашивать, о ком. Просто кивнул.

С тех пор прошло полгода. Она не знала. Он хотел рассказать, но каждый раз останавливал себя. Хотел показать наброски уже с готовой музыкой, но прятал. Хотел хотя бы намекнуть в диалогах, но тут же сжимал губы и молчал, потому что знал: если она увидит, если услышит, если поймёт — это будет не то. Это будет не здесь и не сейчас.

Илья хотел, чтобы она впервые увидела эту программу на льду. Под софитами. Под взглядами тысяч людей стадиона. Чтобы в момент, когда музыка начнётся, она поняла — это для неё. Всё это время — для неё.

Аделия не видела ни одного полноценного прогона. Ни разу. Даже в Вирджинии, когда прилетала, когда он показывал ей другие программы, новые элементы, даже тогда — он прятал уже готовую эту. Включал другую музыку, делал вид, что это черновик, что он ещё не решил. Она верила. Или делала вид, что верит. Он не знал.

Но сейчас, стоя у окна в Вене, сжимая в руке браслет, который блестел в свете уличных фонарей, он знал одно: завтра она услышит эту песню. Впервые. На льду. В его исполнении.

Она точно не будет на трибуне. Её самолёт приземлится только вечером, когда всё закончится. Но она включит трансляцию. Или посмотрит запись в гостиничном номере, сжимая в руках зайчика, и слёзы будут течь по её щекам, когда она поймёт. Когда услышит первые аккорды. Когда увидит его движения — те самые, которые он выучил для неё, те самые, в которые вложил всё: все перелёты, все ночные разговоры, все нейтральные страны, все «скучаю», все «люблю», все «я здесь».

Малинин закрыл свои аквамариновые глаза и представил себе её лицо. Представил, как она смотрит на экран. Как её мягкие губы шевелятся, повторяя знакомые слова. Как она прижимает ладонь ко рту, чтобы не закричать и как улыбается сквозь слёзы, потому что узнала. Потому что поняла.

В наушниках всё ещё звучало:

«You're the only one you're my only one; You're my life every breath that I take»

Завтра он выйдет на лёд. Завтра он подарит ей эту программу. И даже если её не будет в зале — она будет с ним. В каждом движении. В каждом прыжке. В каждом выдохе.

Потому что эта песня — про них. Всегда была, есть и будет про них.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Утро следующего дня встретило Вену серым, тяжёлым небом, которое обещало снег, но никак не решалось его подарить.

Илья проснулся за три часа до выхода. Не от будильника — тот стоял на семь, но организм сам вырвал его из сна, который и сном-то назвать было нельзя. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как за окном просыпается город. Где-то внизу гремели тележки горничных с грязным бельем, где-то сигналила вереница из такси, где-то смеялись люди. Жизнь шла своим чередом. А он лежал и перебирал в голове программу. Каждый заход, каждый выдох, каждое вращение.

Телефон на тумбочке мигнул.

Малинин потянулся, взяв его в руки, и сердце пропустило удар — её имя на экране. Сообщение пришло за секунду до того, как он открыл глаза, будто она знала, что он проснулся. Будто чувствовала.

➥ «ну что бриллиант фигурного катания, ты готов?»

Он улыбнулся, глядя на эти слова. Представил, как его Аделя сидит где-то там, в Москве или уже в самолёте — он не знал её рейса, она сказала, что хочет сделать сюрприз, но он знал, что она не успеет. Женщины катаются завтра, её самолёт приземлится только вечером.

➦ «всегда готов. особенно к встрече с тобой.»

Ответ пришёл через секунду. Будто она ждала.

➥ «тогда иди и покажи им, кто тут квад-бог. я буду смотреть и болеть. обещаю.»

Он моментально сжал телефон в руке чуть сильнее, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она будет смотреть. По записи, в гостиничном номере, с зайчиком в руках, но она будет смотреть. Этого было достаточно.

➦ «адель, я безумно скучаю. мне кажется, что я не дотяну до вечера.»

➥ «и я. очень. а теперь иди. и выиграй для нас.»

Он хотел написать что-то ещё, но пальцы замерли над экраном. Слова застряли где-то в горле. Илья просто поставил сердечко на её сообщение, отложив телефон в сторону и заставил себя встать.

Холодный душ, лёгкий завтрак, который почти не лез в горло. Разминка в номере, пока отец не постучал в дверь. Дорога до арены в автобусе, где он сидел у окна, сжимая в кармане браслет, и слушая в наушниках ту самую песню. Снова и снова. Слова, которые он выучил наизусть. Мелодию, которая стала его пульсом.

В раздевалке было шумно — другие спортсмены, тренеры, суета. Но он не слышал ничего. Лишь сидел на скамейке, зашнуровывая коньки, и в голове прокручивал программу. Каждое движение. Каждый прыжок. Каждый выдох.

— Илья, — отец положил руку ему на плечо. — Ты готов?

Он поднял глаза. В аквамариновых глазах Романа было что-то такое, чего он не видел довольно давно. Гордость? Нежность? Вера? Бесконечная уверенность в сыне, влюбленного в русскую девушку до отключки?

— Готов, — ответил он просто. И добавил, почему-то на русском: — Всё будет хорошо. Я справлюсь, я должен...

Роман кивнул, хлопнув сына по плечу, и вышел, оставляя его одного. На секунду. На последнюю минуту перед выходом.

Илья почти тут же достал телефон. И написал:

➦ «this is for you. every second. every breath.»

Отправил. И вышел.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Лёд встретил его привычным холодом и запахом хрустальной свежести. Трибуны гудели, флаги переливались, софиты резали глаза. Он выехал на разминку, делая круги, проверяя лёд и бесспорно ощущая его силу под коньками. В голове было пусто и гулко одновременно. Только музыка. Только движения. Только она.

Малинин не искал Аделию взглядом. Знал, что не найдёт. Знал, что её нет в этом зале. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где жила надежда, он всё равно смотрел на трибуны. Мельком. Между прыжками. Между вращениями. И каждый раз — пустота. Но он не позволял себе верить, что это плохой знак. Она будет смотреть. Может на расстоянии, а может просто попозже, но будет.

Разминка закончилась. Последние спортсмены покинули лёд. Он остался один в зоне ожидания, сжимая в руках бутылку с водой и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Next is the representative of the United States of America, — голос диктора разнёсся над ареной. — Ilia Malinin.

Он выдохнул, поправляя браслет на запястье и выехал на лёд.

Зал моментально взорвался яркими аплодисментами, но он не слышал их. В ушах стучала только кровь, пульсирующая в такт сердцу, и слова, которые он повторял про себя уже который час. «this is for you. every second. every breath.»

Малинин выехал на середину, принимая стартовую позу и закрыл свои аквамариновые глаза.

Секунда.

Две.

Тишина, которая бывает только перед тем, как начинается музыка.

А потом раздались первые аккорды. Тихие, тягучие, почти неуловимые и он открыл глаза.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Костюм сидел на нём так, будто был второй кожей. Белоснежная рубашка мягко облегала фигуру, струясь при каждом движении, как лёгкий морозный туман, поднимающийся над катком. Ткань казалась почти невесомой — она дышала вместе с ним, подчёркивая каждую линию тела, каждый изгиб мышц, каждое движение, которое он готовил месяцами. Рукава — свободные, чуть воздушные — сужались к запястьям, где изящное кружево ложилось на кожу тонким узором, напоминающим застывшие снежинки. Они трепетали при каждом взмахе, создавая иллюзию, будто сам воздух обтекает его, подчиняясь какому-то невидимому ритму.

На груди — тонкая вышивка и россыпь кристаллов, которые уже сейчас, в свете софитов, ловили каждый луч и мерцали, словно отражение далёких звёзд в ночном льду. Они вспыхивали при каждом движении, то разгораясь ярче, то затухая, когда он замирал в паузах. Высокий ворот добавлял образу сдержанности и благородства, создавая ощущение внутренней собранности, за которой угадывались глубокие, почти невыносимые эмоции. Он скрывал шею, но не скрывал того, как тяжело дышала грудь и как судорожно билось сердце под тонкой тканью.

Чёрные брюки — строгие, лаконичные, с идеальными стрелками — контрастировали с этой светлой нежностью, заземляя образ, придавая ему какую-то силу и мужскую чёткость. Они не отвлекали, не спорили с белизной верха, а лишь подчёркивали её, делая каждое движение графичным, почти архитектурным.

В этом костюме соединялись чистота и страсть, уязвимость и решимость. Будто сам он становился проводником чувства, которое невозможно было выразить словами. Будто лёд под ним был не просто ареной, а страницей, на которой он писал историю — их историю.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Программа начиналась в почти полной тишине.

«We can never let the word be unspoken; We will never let our loving go come undone»

Он стоял, слегка склонив свою платиновую голову, рука у сердца, как будто удерживая внутри что-то слишком важное, чтобы сразу отпустить. Пальцы чуть дрожали — не от волнения, а от напряжения. От того, что эта нота, этот миг, это движение были первым словом в разговоре, который он вёл с ней, даже зная, что её нет в зале.

Первые движения были медленными, скользящими, наполненными внутренней силой. Он будто искал кого-то взглядом в огромном пространстве арены — скользил по трибунам, по лицам, по флагам, по свету, который заливал лёд белым, почти стерильным сиянием. Не находил. И продолжал искать, потому что не мог иначе.

«Won't ever give up cause you're still somewhere out there; Nothing or no-one's gonna keep us apart»

Музыка поднималась, неминуемо толкая его вперёд, и Малинин подчинялся. Резко ускорился, разрезая лёд мощным ходом и набирая скорость для первого прыжка. Четверной лутц — резкий, стремительный, как внезапный всплеск чувств, которые он сдерживал слишком долго. Толчок, вращение, воздух режет лицо, пока мир сжимается в одну точку — и приземление. Чисто. Почти идеально. Ледяная крошка взметается из-под конька, сверкая в свете софитов, и он не останавливается, потому что нельзя. Потому что если остановится — разорвётся.

«Thunder and lightning it's getting exciting; Lights up the skyline to show where you are»

Его движения становятся шире, в них появляется отчаянная устремлённость. Он идёт на каскад — четверной тулуп и тройной тулуп, склеенные в один выдох, в одно движение, в одну мысль о ней. Первый прыжок — мощный, почти агрессивный, как желание сократить расстояние между ними. Приземление — и сразу толчок, второй прыжок, который рождался уже как попытка дотянуться, преодолеть километры. Все эти дурацкие часовые пояса и все преграды, что стояли между ними. В этом каскаде было всё: все ночи, когда он смотрел на часы и считал часы до её утра, все перелёты, когда он сжимал в кармане браслет и чувствовал её тепло сквозь расстояние, все видеозвонки, когда он ловил себя на том, что просто смотрит на неё и не может наговориться.

Он раскрывался в скольжении, пока руки тянулись вперёд, словно он разговаривал с ней через пространство. Словно она была здесь, на трибуне, и слышала каждое движение, каждую ноту, каждое биение его сердца.

Темп чуть смягчался. Он переходил к более лиричной части. Движения становились плавными, почти бережными, словно он вспоминал все те редкие моменты, проведённые вместе. Как она заснула у него на плече в самолёте до Дубая, и он боялся пошевелиться два часа, чтобы не разбудить. Как они заблудились в каком-то старом городке в Швейцарии, и она смеялась над его попытками читать вывески на немецком. Как в Казахстане, посреди бесконечной степи, она вдруг сказала, что нигде не чувствовала себя так свободно, как здесь, с ним. Её смех в гостиничных номерах. Её волосы, пахнущие ванилью, даже после долгого перелёта. Её пальцы, находившие его пальцы в темноте.

«My love is rising the story's unwinding; Together we'll make it and reach for the stars»

Тройной аксель появился как естественное продолжение этого чувства — не как элемент, а как выдох, как искреннее «я люблю», которое он говорил ей сотни раз, но каждый раз чувствовал, как будто впервые. Прыжок был высоким, долгим, почти невесомым — он висел в воздухе, и в этом мгновении не было ничего, кроме неё. Приземление — мягкое, как касание губ.

Дорожка шагов превращалась в эмоциональный монолог. Каждый поворот, каждый жест был наполнен смыслом, будто он рассказывал их историю без слов. Первую встречу в холле отеля. Мармеладки у автомата. Рассвет в галерее. Её глаза, полные слёз, когда она стояла на пороге его номера. Браслеты, которые они надели друг другу в ночном Милане. Два года, разорванных на куски между Вирджинией и Москвой.

«You're the only one; You're my only one; You're my life every breath that I take»

Илья двигался по льду, и в каждом движении была она. Только она — его Аделия. Её страх — тот самый, липкий, ледяной, который сжимал горло перед каждым стартом и заставлял её пальцы дрожать, даже когда она улыбалась. Её смелость — та, что заставляла её вставать после двенадцати падений из семнадцати и идти на следующий прыжок, будто ничего не случилось. Её упрямство — то самое, которое не позволяло ей сдаваться, даже когда весь мир говорил, что это невозможно. Её нежность — та, что безукоризненно просыпалась только ночью, когда она думала, что он не видит, как она гладит его спину во сне. Её смех — тот, что разлетался над ночным Миланом и остался в нём навсегда. Её любовь — та, что прошла сквозь границы, расстояния, годы и всё ещё была здесь, в каждом её взгляде, в каждом слове, в каждом дыхании.

А потом — финал.

«Unforgettable so unbelievable; You're the only one, my only one»

Он уже не сомневался. Его движения стали уверенными, светлыми, почти торжествующими. Он знал, что её нет в зале. Знал, что её самолёт где-то над Европой, что она не успела, что она будет смотреть запись в гостиничном номере, сжимая в руках зайчика.

Но в последней связке, когда музыка поднималась к кульминации, когда слова «You're the only one, my only one» разрывали тишину, он вдруг почувствовал это.

Взгляд.

Тот самый, который он узнал бы из тысячи. Тот, который преследовал его два года. Тот, ради которого он прыгал, падал, вставал и летел снова.

Малинин не мог смотреть. Просто не имел права оторваться от движений, которые доводил до автоматизма. Но он знал. Чувствовал кожей, тем самым странным шестым чувством, которое не обманывало его никогда.

Она была здесь.

Музыка замирала. Последний аккорд тянулся, растворяясь в тишине, и он вытягивал руку к трибуне — туда, где между флагами, в первом ряду, стояла она.

Чёрные брюки, белый топ, бежевый пиджак, распахнутый на распашку, будто она безумно торопилась и надевала его на бегу. Высокий хвост, открывающий тонкую шею, — и её лицо. Мокрое от слёз, но такое счастливое, почти не верящее.

Аделия смотрела на него.

А Илья смотрел на неё.

Рука неминуемо замерла в воздухе, пальцы чуть дрожали, и в этом жесте было всё — вся любовь, вся боль, вся радость, всё «теперь и навсегда», которое они выгравировали на браслетах два года назад.

Зал взорвался овациями. Кто-то закричал, кто-то плакал, кто-то встал с мест, аплодируя стоя. Но он не слышал. Он видел только её.

Аделия стояла в первом ряду, прижав ладонь ко рту, и слёзы всё текли по её бледным щекам, пока она улыбалась — той самой улыбкой, ради которой он готов был прыгать выше головы. Ради которой был готов бесконечно ждать, страдать и сходить с ума по кругу.

Она была здесь. Правда была.

Она прилетела раньше, несмотря ни на что.

Для него. Только ради него одного.

Малинин стоял на льду, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и просто не мог отвести взгляда. Не мог улыбнуться. Не мог сделать вдох.

Только смотрел на неё — сквозь свет софитов, сквозь овации, сквозь весь этот мир, который на секунду перестал существовать.

А Аделия смотрела на него — и в её карамельных глазах было столько всего, что он утонул бы, если бы не держался за этот лёд, за эту секунду, за этот миг, который стал важнее всех медалей, всех титулов и побед.

Музыка стихла. Аплодисменты не стихали.

Но для них двоих время остановилось.

Она была здесь. Он сделал это для неё.

И это было важнее всего.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Илья не помнил, как покинул лёд.

Тело двигалось на автомате — поклон, улыбка, взмах рукой куда-то в сторону зрителей, которые всё ещё аплодировали стоя. Где-то на табло зажглись цифры, что-то кричал комментатор, кто-то хлопал его по плечу, поздравляя. Он кивал, улыбался, жал руки, но не слышал ни слова. В ушах всё ещё стучала кровь, а перед глазами стояла она. Её лицо в первом ряду. Её слёзы. Её улыбка.

Первое место после короткой программы. Судьи выставили оценки, и они были высокими — выше, чем у всех. Но он смотрел на табло с каким-то отстранённым спокойствием. Цифры ничего не значили. Не сейчас. Не тогда, когда она была здесь, где-то за стенами этой арены, в этом же здании, дышала тем же воздухом и смотрела на тот же лёд, по которому он только что летал для неё.

Малинин вышел в коридор, ведущий к раздевалкам, и остановился. Люди сновали мимо — тренеры, спортсмены, волонтёры, журналисты, которые уже тянули к нему диктофоны. Он отмахивался, не глядя, бормоча что-то про «потом», про «после», про «дайте минуту». Они отставали, нехотя, но отставали.

Он же шёл по коридору, всё ещё в коньках, всё ещё в этом белом костюме, который блестел под лампами, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Она правда была здесь, поверить только. Она прилетела. Она видела.

За поворотом, у стены, где свет падал мягче, где не было суеты и громких голосов, он наконец заметил знакомый миниатюрный силуэт.

Аделия стояла, прислонившись спиной к холодной стене, и сжимала в руках букет. Полевые ромашки — такие простые, белоснежные, с жёлтыми серединками и перевязанные тонкой бечёвкой. Такие не продают в пафосных цветочных магазинах при аренах. Такие собирают руками, покупают на рынках, выбирают самые первые, самые свежие и красивые.

Петросян стояла перед ним — с щеками, всё ещё мокрыми от слёз, с красными, опухшими глазами, в которых ещё не высохло это «не верю», и с улыбкой. Той самой. От которой у него сердце останавливалось каждый раз, как в первый.

Илья моментально замер. Просто смотрел на неё, в полном шоке и не мог сделать и шагу. Не мог вдохнуть.

А Аделия вдруг сорвалась с места.

Букет полетел куда-то в сторону, пока она устремилась прямиком к нему, такая маленькая, лёгкая, почти невесомая в этом огромном коридоре, и он не успел ничего понять — только раскрыл руки, чтобы она влетела в них, как влетают домой. Как влетают в единственное место на земле, где можно быть собой.

Малинин подхватил её, не думая. Сильные руки тут же сомкнулись на талии, бережно приподнимая и прижимая к себе. Она крепко обвила его за шею, пряча лицо куда-то в его плече, и он мгновенно почувствовал, как её слёзы падают на белоснежную ткань. Как её пальцы судорожно сжимают ткань на его спине. Как она мелко дрожит — от холода, счастья, да и от всего сразу, наверное.

Аделия была такой маленькой в его руках. Такой хрупкой. Такой его.

— Ты здесь, — прошептал он куда-то в её шоколадные волосы, и голос тут же сорвался, превращаясь в хрип. — Ты... как? Ты же говорила...

— Сюрприз, — выдохнула она, не поднимая лица. — Я хотела... я должна была... я не могла пропустить это, Илья. Не могла не увидеть. Не могла не быть здесь. Не после всего.

Он прижал её ещё крепче, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его, и не мог поверить. Не мог поверить, что она правда здесь. Что она прилетела. Что она видела каждое движение, каждую ноту, каждое слово, которое он говорил ей через этот лёд.

— Ты видела? —еле слышно спросил Малинин, и в его голосе было столько надежды, столько страха, столько всего, что он сам на мгновение испугался своей уязвимости.

Петросян отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Её карамельные глаза — красные, опухшие, чуть мокрые — смотрели на него с такой любовью, что он ослеп бы, если бы смотрел слишком долго.

— Всё, — прошептала она. — Я видела всё. Каждое движение. Каждый прыжок. Каждый... — голос её дрогнул, и она прикусила губу, чтобы не заплакать снова. — Я поняла с первых аккордов. Я поняла, что это... что это для меня. Что всё это время... ты делал это для меня.

Илья не ответил. Просто не мог. Только смотрел на неё, чувствуя, как внутри разливается что-то такое огромное, что не помещалось в груди.

Аделия плавно опустилась обратно на пол, и он почувствовал, как её пальцы тут же находят его руки, сжимая и не отпуская. Она стояла перед ним, такая маленькая, такая родная, и смотрела снизу-вверх, улыбаясь сквозь слёзы. Именно в этот момент, он окончательно понял, что никогда... никогда не сможет отпустить её.

— Я так скучала, — сказала она. — Ты даже не представляешь.

— Представляю, — ответил он, и голос его был хриплым. — Потому что я скучал так же.

Аделия поспешно шагнула к нему ближе, вставая на носочки и пытаясь дотянуться до него, но разница в росте всё также была слишком большой. Илья уже хотел наклониться, чтобы помочь, но она вдруг сделала то, от чего его сердце остановилось.

Петросян осторожно встала на его коньки.

Её кроссовки — белые, поношенные, но такие любимые — упёрлись в жёсткий пластик рядом с его лезвиями. Она балансировала, вцепившись в его руки, смеясь сквозь слёзы, и это было так нелепо, так трогательно, так по-детски, что он не выдержал и рассмеялся — впервые за этот долгий, тяжёлый день.

— Ты что делаешь? — спросил он, поддерживая её за талию и чувствуя, как она дрожит от смеха, вперемешку с неподдельным счастьем.

— Я хочу быть ближе, — сказала она просто. — Хочу смотреть на тебя сверху-вниз. Хотя бы секундочку.

Малинин смотрел на неё — на её мокрые щёки, на её сияющие глаза, на её губы, которые она кусала, чтобы не разрыдаться, — и чувствовал, как внутри разливается что-то такое огромное, что не помещалось в груди. Она стояла на его коньках, такая маленькая, такая хрупкая, такая его, и смотрела на него сверху-вниз, и улыбалась, и плакала, и была прекраснее всего, что он когда-либо видел.

— Теперь я выше, — прошептала она. — Теперь я вижу тебя по-другому.

— И как? — спросил он, бережно обнимая её, чтобы она не упала.

— Так же, как и всегда, — ответила она, глядя ему в глаза. — Самый красивый. Самый родной. Самый... мой.

Илья не выдержал первым. Наклонился, насколько мог, не давая ей упасть, и поцеловал её. Медленно, нежно, благоговейно. В этом поцелуе было всё — все два года разлуки, все перелёты, все нейтральные страны, все «скучаю», все «люблю», все «я здесь».

Она ответила ему мгновенно. Худенькие пальчики мягко вцепились в его плечи, и он по чувствовал, как её слёзы тут же смешиваются с его дыханием. Как её сердце бьётся в унисон с его. Как она улыбается куда-то в поцелуй, и это было важнее всех медалей, всех титулов и побед.

Когда они наконец оторвались друг от друга, Аделия тяжело дышала, но карамельные глаза всё также сияли.

— Ты первый, — сказала она, будто только что вспомнила. — Ты занял первое место в короткой программе. Ты знаешь?

Он тут же усмехнулся, поглаживая её спину.

— Я знаю.

— Ты не рад?

— Я рад, что ты здесь, — ответил он просто. — Остальное... остальное подождёт.

Петросян улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что он ослеп бы, если бы смотрел слишком долго.

— Я принесла тебе цветы, — сказала она, кивая куда-то в сторону, где на полу лежал забытый букет. — Ромашки. Полевые. Я знаю, что ты любишь... не эти пафосные розы. А простые. Настоящие. Как...

— Как мы, — закончил за неё он.

Аделия кивнула, и слёзы снова потекли по её щекам.

Он поцеловал её в лоб, в переносицу, в кончик носа, в губы — коротко, легко, просто потому что мог. Потому что она была здесь. Потому что она была его.

— Спасибо, — прошептал он. — За то, что прилетела. За то, что поверила. За то, что... за то, что ты есть.

Петросян лишь покачала головой, улыбаясь сквозь слёзы.

— Это ты... это ты сделал всё. Ты ждал. Ты верил. Ты никогда не сдавался.

Он хотел ответить, но не успел. Где-то в конце коридора послышались голоса — приближались журналисты, тренеры, организаторы. Они торопились, звали его, напоминая о пресс-конференции, о фотографах, о том, что его ждут.

Аделия вздохнула, спрыгивая с его коньков, и он сразу же почувствовал, как стало холодно без её тепла.

— Иди, — просто сказала она, поправляя его воротник и задерживая пальцы на кружеве, которое лежало на его молочной коже. — Ты нужен им. А я... я подожду. Я всегда буду ждать.

Илья смотрел на неё, на её улыбку, на её слёзы, на её руки, которые всё ещё лежали на его груди, и не мог заставить себя отпустить.

— Не уходи, — сказал он, и в голосе было столько мольбы, сколько он никогда не позволял себе.

— Никуда не уйду, — ответила она. — Обещаю.

Малинин наклонился, поднимая с пола букет ромашек. Белые лепестки чуть помялись, но всё ещё пахли летом, полем, чем-то таким простым и настоящим, прямо, как она сама.

— Подожди меня, — сказал он, протягивая ей цветы. — Я быстро. Я обещаю.

Аделия осторожно взяла букет в свои руки, прижала к груди и улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой он готов был на всё.

— Я буду здесь, — сказала она. — Я всегда буду здесь.

Он сделал шаг назад, не в силах оторвать от неё взгляд. Потом ещё один. И ещё.

— Илья, — окликнула она, когда он почти скрылся за поворотом.

Малинин тут же обернулся.

— Ты был прекрасен, — сказала она. — Самый лучший. Всегда.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую хранил только для неё.

— Это потому, что ты смотрела, — ответил он и исчез за углом, оставляя её в коридоре, с ромашками в руках и с сердцем, которое наконец-то было целым.

Они больше не боялись.

Ни расстояний, которые когда-то казались непреодолимыми. Ни часовых поясов, которые разрывали их дни на куски. Ни границ, которые мир пытался выстроить между ними. Ни тишины в трубке, когда связь обрывалась в самый неподходящий момент. Ни сомнений, которые шептали по ночам, что это невозможно, что это слишком сложно, что это никогда не продлится.

Они прошли сквозь всё это. Сквозь падения, после которых встаёшь. Сквозь слёзы, которые высыхают, оставляя на губах только соль. Сквозь годы, которые не считали, потому что каждый день был шагом навстречу. Сквозь давление, которое сжимало их по отдельности, но не смогло раздавить, когда они были вместе.

Браслеты — его и её — наконец находились на одной точке на карте. Два тонких обруча, два обещания, две истории, сплетённые в одну. Они блестели в свете венских фонарей, отражая друг друга, касаясь, когда она вставала на его коньки, когда он обнимал её, когда они забывали о том, что где-то есть целый мир, который не понимает, как можно любить через границы.

Им больше не было страшно.

Потому что давление, которое они пережили, сделало их алмазами.

Не теми, что сверкают на пьедесталах, не теми, что вручают за первые места, не теми, что блестят под софитами в ожидании чужих аплодисментов. А теми, что выкованы из огня, в котором сгорает всё лишнее. Теми, что не боятся тьмы, потому что сами умеют светить. Теми, что не боятся разбиться, потому что знают — они неразрушимы.

Два года назад в Милане он упал. Она встала. Они нашли друг друга. Два года спустя в Вене он летал над льдом, а она смотрела на него с трибуны, и в её карамельных глазах не было страха. Только свет. Только гордость. Только любовь.

Они стали алмазами. Не потому, что перестали бояться. А потому, что научились идти вперёд, даже когда страшно. Потому что поняли: одиночество — это не когда ты один, а когда рядом нет того, ради кого стоит просыпаться каждое утро, даже если оно наступает в другом часовом поясе. Потому что выбрали друг друга. Каждый день. Каждый перелёт. Каждый звонок в три часа ночи. Каждый раз, когда мир говорил «невозможно», они отвечали «мы уже».

Браслеты на их запястьях блестели в свете одной и той же луны. Одно и то же небо накрывало их, где бы они ни были. Одно и то же сердце билось в двух грудных клетках.

Теперь и навсегда.