𝒑𝒓𝒆𝒔𝒔𝒖𝒓𝒆 𝒎𝒂𝒌𝒆𝒔 𝒅𝒊𝒂𝒎𝒐𝒏𝒅𝒔

Солнце уже давно блистало где-то высоко в небе, но Илья всё никак не желал подниматься с кровати.

       Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, и где-то на периферии сознания лениво отмечал, что проспал уже, наверное, всё, что только можно. Что отец уже разорвал его телефон звонками. Что тренировка начнётся уже через... он не помнил через сколько. Да и, честно говоря, ему было откровенно плевать. Потому что на телефоне, который валялся где-то рядом на подушке, светилось уведомление.

       «Доброе утро»

       Всего два слова. Два чёртовых слова, а он уже лежал и улыбался как последний идиот, разглядывая потолок с таким довольным выражением лица, будто тот был расписан золотом. Ну не меньше.

       Илья перевернулся на живот, нашарил телефон дрожащей рукой и вновь уставился в экран с таким благоговением, как будто там было написано откровение свыше. Хотя, по сути, так оно и было. Она написала. Аделия. Сама. Первая. Не в ответ на его бесконечную вериницу сообщений, а просто так — проснулась и подумала о нём.

       Малинин провёл пальцем по экрану ещё раз, и ещё, перечитывая сообщение, уже, наверное, в сотый раз. «Доброе утро». Без смайликов, без восклицательных знаков и лишних слов. Просто два слова, от которых внутри моментально разлилось что-то настолько тягучее и тёплое, прямо, как тот самый расплавленный шоколад в его рожке этим утром.

       По-детски забавно, но Малинин прекрасно осознавал, что это значило. Это значило, что она проснулась и первым делом подумала о нём. Это значило, что вчерашняя ночь была не сном, не игрой воображения и никаким не помутнением рассудка после всего пережитого. Это значило, что она — его.

       Илья закрыл свои аквамариновые глаза и счастливо провалился обратно в воспоминания, позволяя им накрыть себя с головой.

       Вот её смех у фонтана — звонкий, заливистый, почти детский, когда она запрокидывала голову назад и волосы рассыпались по плечам тёмным шёлком, блестя в свете уличных фонарей. Вкус этих дурацких мармеладок на её губах — тот самый поцелуй на рассвете в галерее, когда время остановилось, а солнце золотило мрамор, и он целовал её так, будто желал выучить наизусть. Её рука в его — тонкая, чуть прохладная, доверчиво лежащая в большой ладони, когда они шли по пустынным улицам Милана, и он боялся лишний раз вдохнуть, только, чтобы не спугнуть этот момент.

       — Чёрт, — выдохнул он глухо куда-то в подушку, но так счастливо, что аж снова улыбнулся. Улыбка расползалась по лицу сама собой, и он даже не пытался её проконтролировать.

       Через какое-то время, Илья снова уткнулся носом в экран, перечитывая сообщение ещё раз. Потом ещё и ещё. Пальцы сами забегали по клавиатуре, набирая долгожданный ответ.

       «Ты даже не представляешь, какое оно теперь доброе»

       Отправил и тут же засомневался. Слишком пафосно? Слишком влюбленно? Слишком? Но было поздно — сообщение уже улетело в их общий чат.

       Он отложил телефон, перевернулся на спину и уставился в потолок, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в повторной улыбке. Полежал так ещё минуту. Две. Три, а может быть и целых пять. И только потом до него наконец дошло.

       Тренировка.

       Илья подскочил на кровати так резко, что чуть не слетел на пол, запутавшись в одеяле. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом понеслось вскачь. Метнул взгляд на часы и выругался громко, с чувством, на двух языках сразу.

       Отец точно убьёт. Если уже не убил и не закопал где-то под трибунами. Илья представил себе его лицо — каменное, с той особенной смесью разочарования и гнева, которую он умел выдавать лучше всех тренеров мира — и его передёрнуло.

       — Fuuuuuck, — протянул он, вскакивая с кровати.

       Джинсы валялись где-то на стуле. Он поспешно схватил их, впрыгнул в одну штанину, тут же теряя равновесие. Заскакал на одной ноге, почти сразу врезавшись в тумбочку, выругался снова и только потом влез наконец во вторую, застёгивая их на бегу.

       В ванную — зубы почистить, лицо умыть, пригладить эти вечно торчащие во все стороны платиновые патлы. Он смотрел на себя в зеркало и видел там растрёпанного, заспанного, но до безумия счастливого идиота с пастой на подбородке. Поспешно смыл, вытираясь полотенцем на ходу.

       Футболка налезла на тело криво — задом наперёд. Он стянул её, выругался, надел правильно. Толстовку накинул уже в коридоре, прыгая в кроссовки и одновременно пытаясь не упасть, ловируя между открывающимися дверями чужих номеров.

       Завтрак? Нет, не слышали. Петины бананы подождут. Кофе? Тоже потом. Сейчас только адреналин и надежда, что отец ещё не вызвал полицию для розыска пропавшего сына.

       Он вылетел из номера, даже не заправив кровать, даже не оглянувшись на этот кавардак. Побежал по коридору, на ходу приглаживая надоедливые волосы, которые тут же встали дыбом снова. Прямо, как назло. Нажал кнопку лифта раз, другой, третий — без толку, лифт не спешил.

       — Come on, come on, come on, — зашептал он, всё вжимая бедную кнопку большим пальцем.

       Лифт наконец открылся, и Илья пулей влетел внутрь, тяжело дыша. В зеркале напротив снова отразился тот самый идиот — растрёпанный, счастливый, с безумным блеском в аквамариновых глазах.

       Он коротко поросматривал своё отражение, спускаясь вниз и снова улыбнулся.

       — An idiot, — сказал он себе. — A fucking lover idiot.

       И вышел из лифта, даже не заметив, что проехал нужный этаж.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Ледовая арена встретила его привычным холодом и гулом.

       Илья влетел в раздевалку, ожидая увидеть там разъярённого отца — того самого, который обычно устраивал разносы за любые опоздания. В голове уже крутились оправдания, вертелись жалкие попытки объяснить, почему он не пришёл вовремя. Но внутри было пусто.

       Только его сумка стояла на деревянной скамейке, коньки лежали аккуратно рядом, и пахло привычным — мазями, потом и льдом.

       — Weirdly, — пробормотал он, быстро стягивая футболку и уже так привычно натягивая тренировочную форму.

       Пальцы дрожали — то ли от недосыпа, то ли от адреналина, который всё ещё бурлил в крови после утреннего сообщения. Он зашнуровал коньки быстрее обычного, несколько раз сбиваясь и начиная заново. Мысли путались, перескакивая с одного на другое. Её улыбка. Её «доброе утро». Её глаза в полумраке галереи.

       — Concentrate, Malinin, — сказал он себе вслух. — Training.

       Когда он вышел на лёд, отец уже стоял у бортика. Спокойно, даже слишком. Сложив руки на груди и без того самого каменного выражения, которое Илья ожидал увидеть. Без нахмуренных бровей и грозного взгляда.

       Это было странно. Как-то даже неправильно. Отец всегда злился, когда он опаздывал. Почему сегодня было по-другому?

       — Ты опоздал, — констатировал Роман ровным голосом, без ярко-выраженных эмоций.

       — I know. I'm sorry.

       — На сорок минут.

       — I... — Илья тут же запнулся, не зная, что сказать. Объяснять, куда делось это время? Говорить о ней? Нет, нельзя. Ещё рано. Слишком рано.

       Отец смотрел на него долгим взглядом. Изучающим, почти внимательным. Таким, от которого обычно хотелось провалиться сквозь лёд. В один момент, Илья и вовсе почувствовал, как под этим взглядом щёки начинают предательски теплеть, и просто возненавидел себя за эту детскую реакцию.

       А потом вдруг уголки губ отца дрогнули.

       — Разминайся, — сказал он. — И покажи мне, на что ты способен сегодня.

       Илья тут же моргнул, не веря своим ушам. Никаких нотаций? Никаких нравоучений? Никакого «ты должен понимать, что дисциплина — это основа»?

       — Ты чего стоишь? — отец приподнял бровь, мягко усмехаясь. — Время не резиновое.

       Илья смог только согласно кивнуть, и выехал на лёд.

       С с первых же секунд стало понятно: сегодня будет особенный день.

       Он не знал, откуда это взялось. Наверное, не мог объяснить словами. Просто внутри что-то щёлкнуло, разжалось и отпустило. Весь этот груз — поражение, восьмое место, страх, неуверенность — всё ушло. Осталось только лёгкое, почти невесомое чувство, которое толкало вперёд.

       Он летал.

       Честное слово, это было единственное слово, которое приходило в голову. Четверной аксель зашёл чисто, мягко, будто он не прыгал, а перетекал из одного движения в другое. Лёд принимал его, не предавал, не отталкивал. Лутц — идеально, с приземлением, от которого брызнула ледяная крошка, сверкнув в свете ярких ламп. Флип — в воображаемый музыкальный удар, который звучал только у него в голове.

       Каскады заходили один за другим, вращения были кристально чистыми, дорожка шагов — быстрой и дерзкой, с той самой хищной грацией, которую невозможно было натренировать. Она либо есть, либо нет.

       У него была.

       И сегодня она выплёскивалась через край.

       Он совсем не думал о технике. Не думал о баллах. Не думал о судьях. Впервые за долгое время он вообще ни о чём не думал. Просто двигался. Чувствовал. Жил.

       Каждое движение было пропитано чем-то огромным, тёплым, всепоглощающим. Тем, что поселилось в груди вчера ночью и никак не хотело отпускать. Тем, что заставляло сердце биться чаще, а губы — растягиваться в улыбке.

       Когда он наконец остановился, тяжело дыша, лёгкие горели, а мышцы приятно ныли. Пот заливал аквамариновые глаза, но он не замечал. Он чувствовал только лёгкость. Невероятную, почти пугающую лёгкость.

       Отец подозвал его к бортику.

       — Илья, — сказал он черезчур серьёзно. Голос звучал ровно, плавно, но в глазах плясало что-то, чего Илья не видел уже давно. Может быть, гордость. А может быть, отцовская нежность. — Я впервые вижу у тебя такую отдачу.

       Малинин вытер пот со лба рукавом, пытаясь отдышаться. Собственное сердце колотилось где-то в горле.

       — What?

       — Прямо сейчас, на этой тренировке, — Роман легонько кивнул на лёд, который Илья только что изрезал своими коньками. — Ты прыгал так, будто от этого зависит твоя жизнь. Не ради медали. Не ради результата. А потому что не мог иначе.

       Илья почувствовал, как щёки моментально заливает краска. Снова эта дурацкая реакция. Он поспешно отвернулся, делая вид, что поправляет крепко-завязаные шнурки на коньке.

       — Yeah... nothing special.

       Отец лишь хмыкнул. Но хмыкнул так, по-отечески, с пониманием. Словно видел его насквозь. А потом вдруг его лицо отчётливо смягчилось. Исчезла та привычная тренерская жёсткость, с которой он обычно разговаривал. Он прислонился спиной к бортику, закинул голову, глядя куда-то в потолок арены, и заговорил тихо, почти задумчиво.

       — Знаешь, я когда-то точно так же летал, — сказал он. — Давно. Ещё когда за твоей мамой ухаживал.

       Илья ошарашено замер. Поднял свои глаза на отца, забыв про дурацкие шнурки, коньки, да про всё на свете, если честно.

       — What?

       — А то, — Роман усмехнулся, покачивая головой, будто вспоминая что-то своё, и самое-самое сокровенное. — Я был таким же дураком, как ты сейчас. Влюблённым по уши. До дрожи в коленях. До потери пульса.

       Он говорил это мягко и смотрел куда-то вдаль, будто бы сквозь время, сквозь годы. Илья никогда не видел папу таким.

       — Когда выходил на лёд — мир переставал существовать, — продолжал Скорняков. — Была только она. Её взгляд на трибунах. Её улыбка. Ради неё я готов был прыгать выше головы. Выше, чем мог. Выше, чем считал возможным. Потому что знал: она смотрит.

       Внутри у Ильи что-то неминуемо дрогнуло. Это чувство — он знал его. Оно было таким знакомым, таким родным. То самое, что гнало его сегодня по льду, не давая остановиться.

       — Мама потом говорила, что именно тогда поняла — я её, — отец наконец повернулся к нему. В идентично аквамариновых глазах плясали смешинки, но в них же пряталась и нежность. — Потому что дурака с таким счастливым лицом невозможно не полюбить. Это видно за версту. Как бы он ни пытался скрывать.

       Илья открыл рот, пытаясь что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. Он не знал, как реагировать. Никогда раньше отец не говорил с ним так. Откровенно. По-человечески и по-отечески тепло одновременно.

       Роман хлопнул его по плечу — сильно, по-мужски, но в этом жесте не было привычной требовательности. Было что-то другое. Наверное, невероятной силы поддержка и понимание.

       — Так что передай той девочке спасибо, — сказал он мягко. — За то, что вернула тебя. Жаль только, что не перед произвольной. С ней бы мы золото взяли.

       — Ну, па-ап... — выдавил Илья, чувствуя, как краснеет ещё сильнее. Голос прозвучал почти по-детски, жалобно и он тут же зарылся пятерней в платиновые волосы, пытаясь привести себя в чувство.

       Отец рассмеялся — открыто, громко, почти заливисто. Так, как смеялся только дома, когда никто не видел. Так, как смеялся только с мамой.

       — Ладно, работай, — махнул рукой. — Но запомни, сынок: такое состояние — это дар. Его нельзя купить, нельзя натренировать, нельзя выпросить. Оно либо есть, либо нет. И если оно у тебя есть — не расплескай. Держись за него.

       Илья смотрел ему вслед. Смотрел, как отец идёт к выходу, как его спина скрывается за дверью, и чувствовал, как внутри разливается что-то ещё более тёплое и трепетное. Папа понял. Не спросил, не осудил, не прочитал нотацию, а просто понял.

       Малинин глубоко выдохнул, полной грудью. Посмотрел на лёд под ногами, на следы, которые оставили его коньки и прошептал, одними губами:

       — Спасибо, пап...

       И снова выехал на лёд.

       Летать.

       Не ради медалей. Не ради результата. А ради неё. Ради этого чувства. Ради всего.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Остаток дня пролетел в каком-то странном, счастливом тумане.

       Илья перекусил в столовой, где Пётр снова пытался всучить ему банан («Слушай, это реально работает, ЧатGPT сказал, что в них калий для сердца, а тебе сейчас сердце ого-го как нужно»), отмахнулся от Макса, который звал куда-то тусоваться, и поехал обратно в отель.

       В холле его перехватила Эмбер.

       — Malinin! — закричала блоиндинка ещё издалека, размахивая своим новеньким телефоном. — I need you!

       — I'm flattered, — усмехнулся он, расслабленно подходя ближе. — But actually, I just got back from training.

       — All the more reason! — Эмбер тут же цепко схватила его за рукав и потащила куда-то в сторону. — We're filming a vlog for my channel. Italian ice cream tasting. You like ice cream, right?

       Илья как-то заторможенно моргнул.

       — I... how did you know?

       — You eat it everywhere, — фыркнула Гленн. — Everyone knows. Come on, the camera's ready.

       Через десять минут они уже сидели в каком-то маленьком кафе неподалёку от отеля, и Эмбер настраивала свет, попутно закрепив телефон на профессиональном штативе.

       — Okay, — сказала блондинка деловито. — We'll get five flavors of ice cream, you'll taste them and guess the flavors. Deal?

       — What if I don't guess right?

       — Then you'll keep shooting until you do.

       Илья на это только засмеялся и кивнул.

       Съёмка вышла дурацкой, весёлой и абсолютно бессмысленной. Он угадал фисташку сразу, перепутал клубнику с малиной, а шоколадное опознал с закрытыми глазами — просто потому, что это было его любимое. Эмбер хохотала, комментировала, подкалывала, и на какой-то момент Илья даже забыл, что где-то там, в этом же городе, есть она.

       Но стоило только съёмке закончиться, стоило Эмбер уйти монтировать видео — как мысли снова вернулись к Аделии.

       Телефон молчал.

       Она так и не ответила на его «как ты?», отправленное пару часов назад. Илья убеждал себя, что Петросян просто занята. Что у неё тренировка. Подготовка к показательным. Сто причин не смотреть в телефон.

       Но внутри всё равно надоедливо свербело.

       К восьми вечера он окончательно не выдержал.

       Накинул толстовку — ту самую, в которой был вчера, всё ещё пахнущую ванилью — и вышел из номера. Ноги сами понесли его к малой арене. Не чтобы искать её. Нет. Просто покататься. Просто подышать льдом. Просто...

       Он вошёл в здание около девяти.

       Внутри было тихо. Подозрительно тихо для времени, когда обычно ещё кто-то тренируется в тихую от тренеров. Только гул вентиляции где-то под потолком да редкие шаги охранника в дальнем коридоре.

       Илья шёл вперёд не спеша, коньки висели на плече, стуча друг о друга при каждом шаге. Шаг, два и ещё десять. Он толкнул дверь, ведущую к ледовой арене, и замер.

       Свет был включён только наполовину. Лампы горели через одну, создавая мягкий, почти интимный полумрак, который окутывал трибуны и разливался по льду тусклым серебристым сиянием. Воздух пах привычной свежестью и холодом.

       А на льду кто-то был.

       Илья узнал её тоненький силуэт сразу. С первой секунды. По тому, как двигалась. По этой особенной грации, которую невозможно было спутать ни с кем другим.

       Аделия каталась в центре катка совсем одна. Без музыки. Без тренера. Просто скользила по льду, делая плавные круги, и каждое её движение было наполнено той самой текучестью, от которой у него до сих пор перехватывало дыхание.

       Она не видела его. Была где-то там, в своём мире, в своих мыслях. Шоколадные волосы были собраны в высокий хвост, который покачивался в такт движениям. Чёрный тренировочный костюм всё также облегал худую фигуру, и в этом полумраке она казалась почти нереальной — видением, сотканным из льда и света.

       Илья замер у входа, как мальчишка, боясь дышать. Коньки на плече вдруг стали чересчур тяжёлыми, но он даже не думал их переодевать. Он просто стоял и смотрел.

       Она делала простые шаги, дуги, тройки — никаких прыжков, никакой сложной техники. Просто каталась. Но в каждом движении было столько красоты, столько пластики, что у него сердце заходилось. Вот она скользит по дуге, откинув корпус назад. Вот делает изящный поворот, и хвост взлетает, подкидывая волосы волной. Вот замирает на секунду, глядя куда-то в пустоту трибун.

       Илья смотрел и не мог насмотреться. В груди разливалось что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Это чувство было сильнее всего, что он испытывал раньше. Сильнее адреналина перед прыжком. Сильнее радости от победы. Сильнее всего.

       Она сделала тройной сальхов. Чисто, легко, будто играючи. Приземлилась, проехала дугу и только тогда, словно почувствовав его взгляд, повернула голову.

       Их взгляды моментально встретились через полкатка.

       Тишина. Только их дыхание и гул светодиодных ламп.

       Аделия замерла. В её карамельных глазах мелькнуло удивление, потом узнавание, а потом — что-то тёплое, и совсем мягкое, от чего у Ильи внутри всё перевернулось.

       — Так-так, — сказал он, и голос прозвучал в тишине неожиданно громко. Он сам не знал, зачем это говорит, но слова вырвались сами. — Кто это тут катается without permission в нерабочее время?

       Аделия моргнула, а после уголки её губ дрогнули в подобии легкой улыбки.

       — А кто это тут стоит с коньками на плече и даже не переоделся?

       — Я вообще-то the supervisor, — Илья сделал серьёзное лицо, хотя аквамариновые глаза уже смеялись. — Проверяю, всё ли в порядке на льду. А тут нарушительница.

       — И что мне грозит?

       — A fine, — он сделал шаг ближе к бортику. — Большой такой штраф.

       — И какой же?

       — Например, обязательство показать мне ещё один сальхов. That triple one был очень красивым.

       Она рассмеялась — тихо, счастливо, и этот смех разлетелся по пустой арене благоговейным эхом.

       — Какой же ты дурак, Малинин.

       — I know.

       Аделия плавно подъехала к бортику и остановилась прямо перед ним. Между ними остался только пластик, разделяющий лёд и трибуны, и воздух, нагретый её прерывистым дыханием. Петросян смотрела на него снизу-вверх — маленькая, хрупкая, такая родная. И в её карамельных глазах танцевали отражения ярких ламп.

       — Ты зачем пришёл? — спросила она наконец тихо.

       — Покататься, — честно ответил он. — I thought no one would be here.

       — А я думала, что мне нужно побыть одной, — она отвела взгляд на секунду, так привычно прикусив губу и продолжила: — Разобраться в голове.

       — Разобралась?

       — Не очень.

       Он мягко смотрел на неё. На то, как она продолжает кусать губы, думая, что он не видит. На то, как её тонкие пальчики судорожно сжимают край бортика. На то, какая она вся — настоящая, живая, его.

       Илья перегнулся через бортик и поцеловал её.

       Медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения на каждом миллиметре приближения. Его губы коснулись её губ, и время снова остановилось. Он чувствовал, как её руки нежно тянутся к нему, как пальцы жадно зарываются в его платиновые волосы, притягивая ближе. Пластик бортика неприятно врезался в низ живота, но было плевать.

       Когда они оторвались друг от друга, Аделия смотрела на него сияющими глазами.

       — Ты невозможный.

       — Я знаю.

       — И штраф свой ты уже получил.

       — That was just a down payment, — хитро улыбнулся он, облизывая губы. — Основной ещё впереди.

       Она закатила свои карамельные глаза, но не смогла не улыбнуться. Потом перевела взгляд на коньки на его плече.

       — Ты так и будешь стоять? Или всё-таки переоденешься и выйдешь на лёд?

       — А ты inviting me?

       — Я требую, — она скрестила руки на груди, изображая строгость, но смешинки в глазах и ямочки на щеках выдавали. — Мне нужен напарник для разминки.

       Илья тут же сбросил кроссовки, быстро переобуваясь в коньки и вышел на лёд. Холод сразу же охватил его разгорячённое тело, но это было безмерно приятно — знакомо, привычно, так правильно. Лед принял его, как старого друга, заскрипев под лезвиями привычным, успокаивающим звуком.

       Аделия уже ждала его в центре катка. Стояла, чуть наклонив голову, и смотрела, как он подъезжает. В этом взгляде было что-то такое, от чего у Ильи внутри разлилось очередное тепло — тягучее, сладкое, заполняющее каждую клетку.

       — Ну что, напарник, — улыбнулась она. — Покажешь, на что способен?

       — Only если ты тоже покажешь.

       Они поехали рядом. Сначала просто делали круги, разминались, привыкали друг к другу на льду. Илья то и дело ловил себя на том, что смотрит на неё, а не под ноги. На то, как легко она скользит, будто не касаясь поверхности. На то, как хвост подпрыгивает при каждом толчке, рассыпая шоколадные волосы. На то, как она иногда поворачивает голову и перехватывает его взгляд — и тогда улыбается, смущённо, но довольно, и в этих улыбках тонет весь мир.

       Они двигались в унисон, не договариваясь, просто чувствуя друг друга. Он делал шаг — она повторяла. Она ускорялась — он подстраивался. Это было похоже на танец, на разговор без слов, на что-то очень интимное, что происходит только между двумя людьми, которые понимают друг друга без звуков.

       — Ты следишь за мной? — спросила она, когда он чуть не врезался в борт, засмотревшись.

       — Слежу, — честно признался он, даже не пытаясь оправдываться. — You skate beautifully.

       — Я на льду с трёх лет.

       — It's not about experience. It's just... ты как будто танцуешь. Даже когда просто едешь. I could watch you forever.

       Петросян остановилась на секунду, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, такое благодарное. Она хотела что-то сказать, но он уже был рядом.

       Илья подъехал к ней сзади. Медленно, почти бесшумно, чтобы не спугнуть момент. Обхватил руками за талию — осторожно, будто она была сделана из тончайшего стекла. Притянул к себе, чувствуя, как её спина прижимается к его груди, и уткнулся носом в макушку. Волосы пахли ванилью — той самой, которая теперь преследовала его везде, въелась в память, в кожу, в каждую клетку.

       Он закрыл глаза и просто стоял так, вдыхая этот запах. Чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, нервно, в унисон с его собственным. Чувствовал, как её дыхание сбивается. Чувствовал, как она расслабляется в его руках, доверяя, отпуская контроль.

       — You have no idea, — прошептал он куда-то в её хвост, голос дрожал от переполнявших эмоций, — как я счастлив, что ты есть.

       Она замерла. Потом откинула голову назад, прислоняясь затылком к его груди. Её руки легли поверх его, пальцы переплелись с его.

       — Ты слишком громко думаешь, Малинин, — прошептала она в ответ.

       — And you smell too sweet. Я теперь без этого запаха жить не могу. Это проблема.

       Она тут же рассмеялась — тихо, довольно, и этот смех вибрацией отдался в его груди.

       — Ладно, романтик. Отпускай, надо работать.

       Но он не отпустил. Просто не мог. Стоял так ещё секунду, вдыхая её запах, чувствуя тепло её тела, ощущая, как её пальцы гладят его руки.

       — Слушай, — сказал он вдруг, уткнувшись носом в её висок. — I know this isn't needed for competition anymore. Знаю, что показательные совсем скоро и всё такое. Но... let me help you с этими четвертными?

       Аделия моментально напряглась в его руках. Всем телом.

       — Илья...

       — Я серьёзно. — он плавно развернул её к себе, беря красивое лицо в ладони и заставляя смотреть в глаза. — Не для медалей. Not for results. Просто... чтобы ты знала, что можешь. Чтобы поверила в себя. Я видел, как ты бьёшься с ними. You deserve to land them.

       Она молчала долго. Очень долго. В её карамельных глазах метались тени сомнений, страхов, надежды.

       — Ты правда готов тратить на меня своё время?

       — Это не трата, — он провёл большим пальцем по её скуле, нежно, почти невесомо. — Это лучшее, что я могу сделать сегодня. Лучшее, что я делал за последние... I don't even know how long.

       Аделия посмотрела на него. Долго. Изучающе. А потом кивнула — едва заметно, но кивнула.

       — Хорошо. Но если я упаду — ты виноват.

       — Deal. Я готов взять на себя всю вину.

       Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. И они начали с теории. Он показывал, как лучше заходить, как держать корпус, где включать скорость. Она слушала, кивала, впитывая каждое слово. Он говорил тихо, почти интимно, стоя так близко, что чувствовал тепло её дыхания.

       — Смотри, — он встал сбоку, положив руку ей на талию и поправляя положение корпуса. — Your approach is too sharp. Ты боишься недокрутить и пытаешься взять скорость любой ценой. And because of that, your body leans back. Попробуй мягче. Чувствуй лёд, не борись с ним.

       Она кивнула, сосредоточенно хмурясь.

       Первый заход — падение. Жёсткое, плашмя, удар об лёд, от которого у Ильи самого свело зубы и заныло в позвоночнике.

       — Чёрт, — выдохнула она, садясь на льду. В её карамельных глазах мелькнуло знакомое отчаяние.

       — Get up, — он подъехал мгновенно, протягивая руку. — Ещё раз.

       — Я устала.

       — Знаю. — Илья помог ей подняться, но не отпустил. Одной рукой продолжал поддерживать за талию, другой стряхнул ледяную крошку с её плеча. — Вставай. You can do this.

       Аделия посмотрела на него, на его руку на своей талии, на его глаза, полные веры в неё. И выдохнула.

       — Ладно.

       Снова падение. И снова. И снова.

       Каждый раз он подлетал мгновенно. Подхватывал её, помогал встать, но не отпускал сразу. Его руки задерживались на её бёдрах, поправляя положение. Пальцы плавно скользили по талии, проверяя, ровно ли стоит корпус. Он гладил её по спине, когда видел, что она на грани.

       — Попробуй ещё раз. — его голос звучал мягко, но твёрдо. — Я здесь. Рядом. I won't let you fall.

       — Обещаешь?

       — Обещаю.

       Аделия разогналась снова. Мягче, плавнее, как он учил. Толчок. Вращение. И...

       Приземление. Кривое, на две ноги, но она устояла.

       — О, — выдохнула Петросян, удивлённо распахивая глаза. — Получилось?

       — Почти. — он улыбнулся, подъезжая ближе. — Ещё раз. Can you feel the difference?

       — Кажется, да.

       — Then again.

       Она пробовала снова и снова. Он страховал её, поддерживал за талию на заходе, поправлял руки, объяснял что-то тихо, почти на ухо. Касания становились всё более доверительными. Его ладони на её талии — уже не просто страховка, а что-то большее. Её пальцы, сжимающие его предплечье, когда она ловила равновесие. Их дыхание, смешивающееся в холодном воздухе.

       В какой-то момент он замер у неё за спиной, готовясь подхватить на очередном заходе, и вдруг почувствовал, как она выдохнула — нервно, сбивчиво, почти прерывисто.

       — Что? — спросил он, касаясь губами её виска.

       — Ничего, — она мотнула головой, но тело выдавало — напряглась, замерла. — Просто... мне трудно сосредоточиться.

       — Почему?

       Она повернулась к нему. Медленно. Очень медленно. Посмотрела прямо в аквамариновые глаза, и в этом взгляде было столько всего, что у Ильи перехватило дыхание.

       — Потому что ты слишком близко, — по-детски честно прошептала она. — И слишком... красивый. Я не могу нормально думать, когда ты так смотришь и трогаешь меня за талию.

       Илья замер, около секунды переваривая её слова. Он чувствовал, как сердце пропускает удар, потом ещё один и ещё, а потом и вовсе несётся вскачь.

       — Ты серьёзно? — выдохнул он.

       — Я не могу нормально прыгать, когда ты на меня так смотришь, — она толкнула его в грудь, но беззлобно, почти ласково, и ладонь на мгновение задержалась на его сердце. — Это твоя вина. Слышишь? Оно колотится как бешеное.

       — Моя?

       — Твоя.

       — Okay, — он поднял руки в примирительном жесте, но глаза смеялись. — Я постараюсь быть менее handsome. И трогать поменьше.

       — Врёшь.

       — Вру, — согласился он, притягивая её обратно. — Can't do it. Это выше моих сил.

       Аделия рассмеялась — звонко, счастливо, запрокидывая голову. И этот смех разлетелся по пустой арене, отражаясь от трибун, льда и его влюбленного сердца.

       — Ладно, — сказала она, отсмеявшись. — Давай ещё раз. Только... будь рядом. Ладно?

       — Всегда.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Они катались до полуночи.

       Время потеряло всякий смысл где-то после десятого удачного прыжка, после очередного её счастливого визга, когда четверной наконец зашёл чисто. Илья перестал смотреть на часы — да и зачем? Когда ты держишь в руках самое дорогое, что у тебя есть, секунды перестают иметь значение.

       Лёд скользил под коньками, лампы мягко гудели где-то над головой, и весь мир сузился до размеров этой маленькой арены. До неё. До её дыхания. До её смеха, который разлетался эхом по пустым трибунам.

       Аделия пробовала снова и снова. Илья бесконечно страховал, поправлял и подбадривал. Его руки помнили каждый изгиб её талии, каждое движение её тела. Иногда они просто катались рядом — молча, чувствуя друг друга кожей и дыша в унисон. Иногда останавливались и целовались — коротко, легко, просто потому что могли, потому что этот вечер принадлежал только им.

       Когда лампы мигнули в первый раз, напоминая, что скоро арену закроют, Илья просто сделал вид, что не заметил. Аделия тоже.

       Во второй раз — они молча переглянулись и улыбнулись.

       В третий — пришлось признать: время вышло.

       Они переодевались в раздевалках — в разных, конечно, но Илья то и дело ловил себя на том, что прислушивается к звукам с той стороны стены. Вот щёлкнул замок её шкафчика. Вот звякнули коньки, брошенные в сумку. Вот тихий вздох — или ему показалось?

       Он вышел в коридор первым. Прислонился к стене, засунув руки в карманы толстовки, и ждал.

       Когда Аделия появилась из дверей, у него перехватило дыхание. Она была в своей огромной бирюзовой куртке, волосы рассыпались по плечам, на щеках — лёгкий румянец после катания. Такая живая. Такая настоящая.

       — Проводишь меня? — спросила она тихо.

       — До самой двери.

       — Совсем обнаглел.

       — Я стараюсь.

       Петросян улыбнулась и просто взяла его за руку.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Ночной Милан встретил их звёздным небом.

       Таким чистым, каким оно бывает только в феврале — когда воздух прозрачен и холоден, а огни большого города не могут затмить эту бесконечную россыпь алмазов над головой. Где-то вдалеке гудела последняя ночная машина, но здесь, на этой узкой улочке, было тихо. Только их шаги по брусчатке и дыхание.

       Они шли медленно. Очень медленно. Категорически не желая, чтобы этот вечер заканчивался.

       Илья держал её за руку, переплетя пальцы, и то и дело поднимал голову к небу. Аделия шла рядом, иногда поглядывая на него, на то, как звёзды отражаются в его аквамариновых глазах.

       — Красиво, — выдохнула она, глядя вверх.

       — Очень.

       — У нас в Москве звёзд почти не видно, — сказала она задумчиво. — Слишком светло от города.

       — А у нас в Вирджинии видно, — Илья чуть сжал её пальцы. — Мы с папой иногда выходили во двор ночью, и он показывал мне constellations. Ursa Major, Orion, Cassiopeia... Я тогда думал, что это какая-то магия. Что звёзды светят специально для нас.

       — Мило, — улыбнулась она.

       — А у тебя? — спросил он осторожно. — Смотрела на звёзды в детстве?

       Аделия моментально отвела взгляд. Помолчала немного.

       — Некогда было.

       — Почему?

       — Я всё время была на тренировках, — она коротко пожала плечами, но в этом жесте не было привычной лёгкости. — С утра до ночи. Лёд, зал, растяжка, снова лёд. На звёзды времени не оставалось.

       Илья слушал, чувствуя, как внутри что-то неминуемо сжимается за неё.

       — А друзья?

       — Не было, — просто ответила она. — Никто не хотел дружить с девочкой, которая вечно пропадает на катке и не ходит на дни рождения. Я была... странной для них. Чужой.

       Он остановился и осторожно развернул её к себе.

       — No one at all?

       — Только зайчик, — она улыбнулась, но в этой улыбке было столько грусти, что у Ильи защемило сердце. — Белый плюшевый зайчик с розовым бантиком на ушке. Я таскала его везде. Даже на соревнования. Мама говорила, что это ненормально, что я слишком взрослая для игрушек, но я не могла без него спать. Он был моим единственным другом.

       — А где он сейчас?

       — Дома. У мамы на полке лежит, — усмехнулась она, судорожно пряча увлажнившиеся глаза. — Ждёт меня, наверное. Глупо, да?

       — Нет, — серьёзно ответил он. — Совсем не глупо.

       Они пошли дальше. Молчали. Но молчание было тёплым — тем особенным, когда слова не нужны, потому что всё уже сказано взглядами и касаниями.

       У входа в отель Аделия остановилась. Посмотрела на него снизу-вверх, и в этом взгляде было столько всего, что Илья тут же забыл, как дышать.

       — Спасибо за сегодня, — сказала она тихо. — За всё.

       — Тебе спасибо.

       Она хотела что-то добавить, но он вдруг перебил:

       — Слушай... come up to my room for a minute.

       Аделия непонимающе приподняла брови.

       — Что?

       — На минуту, — повторил он, и в голосе зазвучала неподдельная мольба. — Обещаю, никто не заметит. Все спят уже. Просто... зайди.

       Петросян смотрела на него долго. Изучающе, сомневаясь. А потом кивнула.

       — Хорошо. Но если нас застукают...

       — Не застукают, — улыбнулся он.

       Они поднялись на лифте в полной тишине. Илья чувствовал, как её пальцы слегка дрожат в его ладони, и тут же сжимал их крепче, успокаивая. Когда же лифт остановился на нужном этаже, он приложил палец к губам, кивая на дверь отца.

       Аделия зажала рот рукой, пряча улыбку, и на цыпочках пошла за ним.

       В номере Малинина было темно и тихо. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу длинные полосы.

       Илья щёлкнул выключателем и мягкий свет тут же залил комнату.

       Аделия остановилась на пороге, неловко оглядываясь. Её взгляд скользил по разбросанным вещам, по конькам в углу, по открытому ноутбуку на столе, по куче одежды, небрежно брошенной на стул.

       — У тебя здесь... — начала она.

       — A mess, yeah, — закончил он за неё, почесав затылок. — Извини. Я не ждал гостей.

       — Я заметила, — мягко улыбнулась она.

       Петросян подошла к столу, рассматривая гору коробок, пакетов, каких-то свёртков. Всё это было свалено в кучу, без системы и какого-либо порядка.

       — Это что? — спросила она, трогая одну из коробок.

       — Подарки от спонсоров, — отмахнулся Илья, уже роясь в этой куче. — Lots of stuff. Форма, кроссовки, всякая ерунда... Они присылают это in batches, я даже не успеваю разбирать.

       Она с любопытством наблюдала, как он старательно копается, перебирая коробки, отбрасывая в сторону одни и заглядывая уже в совсем другие.

       — А это? — указала на яркую упаковку.

       — Тоже подарки, — выдохнул он, не прекращая активных поисков. — Somewhere here was... А, нашёл.

       Малинин выпрямился и почти моментально повернулся к ней.

       В руках у него были две игрушки.

       Плюшевый зайчик — бежевый, мягкий, с длинными ушами и смешной удивлённой мордочкой, на которой чёрными нитками были вышиты глаза-точечки. И рядом — точно такой же мишка, только чуть поменьше, с круглыми ушами и такой же забавной мордочкой.

       Аделия тут же замерла. Просто смотрела на игрушки, и в глазах у неё начало что-то меняться.

       — Это... — голос дрогнул. — Ты...

       — Unoriginal, I know, — Илья протянул ей зайчика, и в его голосе неминуемо прозвучало смущение, которое он пытался спрятать за улыбкой. — Но поддержит. Я думаю, он понимает в одиночестве не меньше, чем твой.

       Она взяла игрушку дрожащими пальцами. Прижала к груди и смотрела на неё, как на чудо. До конца не веря.

       — Илья...

       — Двоих не отдам, — перебил он, прижимая мишку к себе и делая серьёзное лицо. — Один мой. Мы теперь с ним команда. А это — тебе.

       Аделия подняла на него свои карамельные глаза. И в них блестели слёзы — крупные, тяжёлые, готовые упасть в любую секунду.

       — Ты... ты правда думаешь, что мне это нужно?

       — Я думаю, что каждому иногда нужно что-то, к чему можно прижаться, когда грустно, — он пожал плечами, но в аквамариновых глазах была такая нежность, что у неё перехватило дыхание. — Даже если ты сильная. Даже если ты умеешь вставать после падений. Even if you're — the coolest figure skater I know.

       Она мгновенно шагнула к нему на встречу. Уткнулась лицом ему в грудь, прижимая зайчика к себе одной рукой, а второй вцепившись в его толстовку.

       — Спасибо, — прошептала Петросян куда-то в его ключицу, и голос её дрожал, срываясь на каждом слоге. — Ты даже не представляешь...

       — Представляю, — он тут же обнял её, зарываясь носом в волосы, вдыхая ваниль и чувствуя, как она доверчиво дрожит в его руках. — Представляю.

       Они стояли так долго. В полумраке номера. В тишине, нарушаемой только их дыханием и редкими звуками ночного города за окном. С плюшевым зайчиком между ними, который теперь стал чем-то большим, чем просто игрушка.

       — Stay, — прошептал он.

       — Нельзя.

       — Можно.

       — Илья...

       — Just to sleep, — он чуть-чуть отстранился, заглядывая ей в глаза. — Я обещаю. Просто будь рядом.

       Она смотрела на него долго. Очень долго. В её глазах всё ещё блестели слёзы, но в них уже зарождалось что-то тёплое, светлое, слишком благодарное.

       Потом кивнула.

       — Хорошо.

       И улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь усталость, сквозь всё.

       — Я только... Мне в душ надо, — сказала она тихо, ставя зайчика на тумбочку рядом с его мишкой. — Если не возражаешь.

       — I don't mind.

       Пока она была в ванной, Илья лежал на кровати и вновь смотрел в потолок, не веря, что это всё происходит с ним на самом деле. Слышал шум воды, представляя, как она стоит там, в его пространстве, и чувствуя, как внутри разливается что-то настолько огромное, что едва помещалось в груди.

       Аделия выскользнула из душа через пятнадцать минут — раскрасневшаяся, с мокрыми шоколадными волосами, в его огромном худи сборной США, которое висело на ней как самое настоящее платье. Мягкие рукава закрывали пальцы, а от ткани пахло только им. Только Ильей. Её Ильей.

       Она остановилась в дверях ванной, теребя край слишком длинного рукава, и смотрела на него с лёгким смущением.

       — You look like Cinderella after the ball, — мягко усмехнулся Малинин. — Только туфельку потерять забыла.

       — Я её в коридоре оставила, — парировала она, и они оба рассмеялись — тихо, счастливо, совсем по-домашнему.

       — Come here, — он похлопал по кровати рядом с собой.

       Аделия осторожно забралась под тёплое одеяло, будто всё ещё не веря, что это разрешено. Прижала к себе зайчика, которого Илья предусмотрительно переложил на её подушку. Мягкая бежевая игрушка смотрела на них своими чёрными глазками-точечками, и в этом было что-то до слез трогательное.

       Илья почти сразу лёг рядом, обнимая её со спины и утыкаясь носом во влажные волосы. Они пахли его шампунем — и всё той же ванилью, которая теперь навсегда въелась в его сердце. Её же тело доверчиво и открыто расслабилось в его руках.

       Аделия трепетно переплела их пальцы свободной рукой, второй продолжая прижимать к себе зайчика.

       На тумбочке, мордочкой прямо к ним, сидел бежевый мишка. Смотрел, охранял и, наверное, просто верил в них.

       — Смотри, — прошептала она, кивая на игрушки. — У них теперь тоже есть друг у друга.

       — Как и у нас, — еле слышно ответил он, касаясь губами её виска.

       Она чуть повернула голову и поцеловала его в ответ — коротко, легко, в самый уголок губ.

       — Сладких снов, Илья.

       — Сладких снов, Аделя.

       И уже через минуту их дыхание выровнялось, становясь таким ровным и глубоким. Они спали. Вдвоём. С зайчиком и мишкой. Впервые по-настоящему рядом. И это было правильнее всего на свете.

❤️‍🔥❤️‍🔥(бонус)❤️‍🔥❤️‍🔥

       Тот же день, около двух часов дня. Солнце уже вовсю заливало весенний Милан, окрашивая атмосферные улочки светом, но в кафе олимпийской деревни было все также прохладно и уютно.

       Аделия сидела за столиком у окна, по ощущениям, уже целую вечность и всё крутила в пальцах стакан с апельсиновым соком, глупо улыбаясь и смотря в одну точку. Перед карими глазами всё ещё стояло его утреннее сообщение. Его ответ. То, как она перечитывала это дурацкое «ты даже не представляешь, какое оно теперь доброе» раз двадцать, наверное.

       — Ты чего это так светишься? — Пётр совсем неожиданно плюхнулся напротив, тут же ставя на стол свой поднос, заставленный едой. — Ау, Петросян, приём. Земля вызывает Аделю!

       Она только непонимающе моргнула, возвращаясь в реальность.

       — Что? Нет, ничего.

       — Ага, ничего, — хмыкнул Гуменник, с огромным удовольствием втыкая вилку в ароматную пасту «Карбонару». — Я тебя знаю. Ты так улыбаешься, только когда что-то происходит. А ну давай, колись.

       — Да нечего мне рассказывать, — Петросян поспешно отвела взгляд, но щёки предательски успели потеплеть.

       Пётр посмотрел на неё долгим, почти что понимающим взглядом. Потом перевёл свои светлые глаза в сторону, где сидела американская сборная, и тут же хитро усмехнулся.

       — А, понял. Малинин.

       — Что? — Аделия дёрнулась, почти подпрыгнув на стуле. — С чего ты взял?

       — Ну, во-первых, ты покраснела, а такое случается ну не больше, чем раз в сто лет. Во-вторых, вы вчера вместе свалили из лобби, и я своими глазами видел, как вы потом вернулись. В-третьих, — он загнул палец, — он на тебя смотрит так, будто ты вся из мармелада сделана.

       — Ну Петь!

       — Что Петь? Я просто констатирую факты. Это моя новая стратегия — констатировать факты и не лезть не в своё дело. ЧатGPT посоветовал.

       Петросян, просто не в силах выдержать такой гениальности, тут же фыркнула, прикрывая рот ладонью.

       — Ты опять у него советы спрашиваешь?

       — А ты не спрашиваешь? — Пётр назидательно поднял вилку, до этого, закинув несколько макаронин в рот. — Зря. Он умный. Вон, бананы везде таскать посоветовал — и правда работает. У меня теперь энергии больше, и в раздевалке все знают, где найти перекус.

       Он тут же кивнул на связку бананов, лежащую рядом с его подносом, и гордо выпрямился. Там было штук шесть, не меньше.

       — Ты серьёзно? — Петросян моментально посмотрела на эту банановую горку с ужасом и восхищением одновременно.

       — Абсолютно. Это теперь мой бренд. Гуменник с бананами. Запомнят меня хотя бы так.

       — Тебя и так запомнят. Ты на Олимпиаде.

       — Ну мало ли, — отмахнулся он, откусывая огромный кусок от пиццы «Маргариты», которая лежала рядышком с пастой. На этих соревнованиях Петр решил себе не в чем не отказывать, прикрываясь очередной стратегией. В конце концов, когда еще в жизни он отпробует настолько вкусных углеводов? Правильно, неизвестно, а значит, нужно было брать все в свои руки и начинать жить моментом.  — А вдруг нет? А вдруг все будут помнить только Малинина с его четверными?

       Аделия тут же закашлялась.

       — При чём тут Малинин?

       — Ну как же, — Пётр с самым невинным видом прожевал уже новый кусочек. — Малинин, Малинин... У него в инстаграме уже шипперят вас вовсю. Ты не видела?

       — Что? — у Петросян внутри что-то неминумо оборвалось. — В смысле шипперят?

       — Да ладно тебе, расслабься. Фанаты есть фанаты. Они из мухи слона раздуют, а из двух случайных кадров — целую love story. Недавно кто-то выложил видео, как вы из лобби уходили. И понеслось. «Ilia x Adelia», «Петролинины «, «Marmalade couple» уже захватила тренды.

       — Какая ещё marmalade couple? — Аделия чувствовала, как краснеет всё сильнее и пальчиками сжала края рукавов своей толстовки.

       — Ну, мармеладная парочка. Потому что ты на тех фотках с мармеладками была, а он на тебя так смотрел... — Пётр предельно мечтательно закатил глаза, томно вздыхая. — Романтика. Я даже прослезился, когда увидел.

       — Ты издеваешься?

       — Немного, — честно признался он. — Совсем немного. Но вообще, я за вас рад. Правда. Он нормальный парень, хоть и американец.

       — Он не просто «американец», — вырвалось у неё почти что на автомате и Аделия тут же прикусила себе язык.

       Пётр лишь приподнял свои брови.

       — Ого. Уже защищаешь. Прогресс.

       — Ой, заткнись, а!

       — Молчу, молчу, — он поднял руки в примирительном жесте и продолжил, уже с такими привычными смешинками в глазах: — Буду молча есть свои бананы и строить стратегии. Кстати, хочешь банан?

       — Нет.

       — Уверена? Они полезные. ЧатGPT сказал, что в бананах содержится...

       — Петь, я сейчас уйду.

       — Ладно-ладно, — он засмеялся, в полном блаженстве откусывая ещё кусок. — Но вообще, ты правда светишься. Это мило. Я за вас.

       Аделия посмотрела на друга вновь, и лучезарная улыбка сама собой расцвела на пунцовых губах.

       — Спасибо, Петь.

       — Да не за что. Просто имей ввиду, что, если он тебя обидит — я с ним поговорю. По-настоящему, по-мужски, хоть такие методы особо и не поддерживаю.

       — С помощью бананов что ли? — засмеялась Петросян, не сводя глаз с Петра, который уже пристрастился к Тирамису в гранёном стаканчике.

       — У меня их много. Так что да, как минимум закидаю.