𝒑𝒓𝒆𝒔𝒔𝒖𝒓𝒆 𝒎𝒂𝒌𝒆𝒔 𝒅𝒊𝒂𝒎𝒐𝒏𝒅𝒔

       Аделия категорически не знала, что делать.

       Она просто стояла, всё также уткнувшись лбом в его грудь и сжимала пальцами мягкую ткань его толстовки. Внутри всё перемешалось — боль, нежность, обида, надежда. Слишком много всего за один вечер. Слишком много для неё, такой разбитой и уставшей притворяться сильной.

       Илья чувствовал, как дрожит её тело. Чувствовал, как её пальцы то сжимаются, то расслабляются на его спине. Чувствовал, что она на грани — и если сейчас отпустить, она сломается.

       — Пойдём отсюда, — сказал он тихо, куда-то в её макушку.

       Она подняла голову. В карамельных глазах мелькнуло непонимание.

       — Куда?

       — Не знаю. Просто... away from everyone.

       Она смотрела на него долго. Изучала, сомневалась, наверное, безумно боялась. А потом просто кивнула — едва заметно, но кивнула.

       — Подожди меня секунду, — выдохнул Илья. — I'll be quick. Не уходи никуда.

       Он развернулся и почти побежал обратно в лобби, лавируя между сидящими на полу людьми. Мимо смеющихся казахов, мимо пьяной Алисы и мимо ухмыляющегося Макса, который проводил его понимающим взглядом.

       Малинин поспешно схватил свою кожаную куртку, небрежно брошенную на спинку дивана, и тут же рванул обратно.

       Аделия, слава всем богам, стояла на том же месте, прислонившись к стене. Такая маленькая и хрупкая в этом бордовом свитере, надоедливо открывающим одно плечико и с этими распущенными волосами. Ждала его. Действительно ждала.

       — Let's go, — мягко улыбнулся он, протягивая руку.

       Она посмотрела на его ладонь. На секунду замешкалась. А потом всё же вложила свою и сердце Ильи моментально вознеслось, отбивая тысячу ударов в минуту.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Ночной Милан встретил их лёгкой прохладой и долгожданной тишиной.

       Они вышли из отеля ближе к часу ночи, и город тут же распахнулся перед ними — пустынные улицы, мощёные брусчаткой, редкие фонари, отбрасывающие длинные тени, где-то вдалеке гул проезжающей машины. Воздух был влажным, тяжёлым, пах близкой весной и свободой. Вся эта атмосфера сладостно кружила голову.

       Они шли молча.

       Илья чувствовал, как её пальцы всё ещё лежат в его ладони — такие тоненькие, прохладные, чуть влажные. Но он всё никак не решался сжать их сильнее. Боялся спугнуть. Боялся, что она отдёрнет руку.

       Между ними висела осязаемая неловкость, почти что липкая. Слишком много было сказано и не сказано. Слишком много всего произошло за последние часы, чтобы так просто всё забыть и шагнуть дальше.

       Аделия смотрела куда угодно, но не на него. Она смотрела под ноги, на брусчатку, на свои высокие сапоги и на его кроссовки рядом. И молчала.

       А он просто бесконечно смотрел на неё.

       На то, как ветер играет с её шоколадными волосами. Как свет фонарей выхватывает лихорадочный блеск в её глазах. Как она покусывает губу — нервно, но при этом так привычно.

       — Замёрзла? — еле слышно спросил он.

       — Немного.

       Он моментально остановился и тут же накинул ей на плечи свою куртку — тяжёлую, кожаную, ещё хранящую тепло на рукавах от его рук. Она хотела возразить, как-то переубедить и остановить, но он уже запахивал её, закутывая в себя.

       — Better?

       — Лучше, — выдохнула она.

       И они пошли дальше.

       Малинин отчётливо чувствовал, как её рука всё ещё лежит в его ладони. Чувствовал, как холод постепенно отступает и как её пальцы плавно расслабляются, доверяясь.

       И именно тогда он решился.

       Медленно, очень медленно, он переплёл свои пальцы с её.

       Не просто взял за руку — переплёл. Так, как делают пары, которые давно вместе. Так, как делают те, кто не хочет отпускать.

       Аделия еле заметно вздрогнула и подняла на него свои карамельные глаза.

       В них было слишком много всего — удивление? Испуг? Нежность? Робость?

       Она ничего не сказала. Просто, спустя какое-то мгновение, сжала его пальцы в ответ, и Илья выдохнул. Впервые за последние дни — выдохнул свободно и даже как-то счастливо.

       Они вышли на маленькую площадь. Фонтан с каменными львами, бесконечные скамейки, фонари, и где-то вдалеке — шпиль Миланского собора, подсвеченный золотым светом. Город спал, дышал, жил своей жизнью. А они стояли посреди этого великолепия, двое, с переплетёнными пальцами, и учились дышать заново. В компании друг друга.

       — Я saw твоё интервью, — сказал Илья тихо.

       Аделия замерла.

       — After the free skate. Где ты извинялась перед всеми.

       Она тут же отвела свой взгляд, задумчиво уставившись куда-то в сторону фонтана.

       — Илья, не надо...

       — Надо, — перебил он мягко. — Я хочу, чтобы ты знала. Тебе не за что стыдиться. You fought. Ты упала — и встала. Ты выгрызла каждую секунду этого проката. It was beautiful. You were beautiful.

       Она смотрела на него во все глаза и в них блестели предательские слёзы.

       — Я проиграла.

       — Ты не проиграла. Ты стала шестой на Олимпиаде. After they banned you from competing under your own country's flag. После того, как твоя тренер не смогла быть рядом. После того, как тебе даже не дали возможности получить мировой рейтинг. После того, как ты падала двенадцать из семнадцати раз на тренировках. Ты вышла и сделала. That's not a loss, Адель. That's a fucking feat.

       Она молчала. Долго. Очень долго.

       А потом совсем светло улыбнулась ему. Сквозь слёзы и усталость, сквозь всё.

       — Ты правда так думаешь?

       — Правда.

       Она сжала его руку своими пальчиками чуть сильнее.

       И они пошли дальше. Мимо закрытых ресторанов, мимо многочисленных торговых витрин с подсветкой, мимо спящих домов.

       — Расскажи что-нибудь, — попросила она.

       — О чём?

       — Не знаю. Может о себе. О детстве. Я хочу знать, каким ты был.

       Илья задумался на секунду, а потом небрежно усмехнулся.

       — Ну... знаешь, я до пятнадцати лет ненавидел коньки.

       Аделия удивлённо посмотрела на него.

       — Серьёзно?

       — Absolutely. Меня родители на лёд вытаскивали силком. I screamed, I resisted, падал специально, лишь бы они отстали. Потому что я хотел быть футболистом.

       — Футболистом? — она рассмеялась — впервые за этот вечер по-настоящему, тепло и открыто.

       — Да! Представляешь? Маленький Илья Малинин, Quad God, мечтал забивать голы, а не прыгать четверные. I'd kick a ball around the yard until dark, приходил домой — и родители снова тащили меня на каток. Я ненавидел их за это.

       — А они?

       — А они фигуристы. Оба. Для них фигурное катание было всем. А я — их сын, supposed to continue the dynasty, — он усмехнулся. — И который ненавидел эту же династию лютой ненавистью.

       — И что изменилось?

       — Не знаю, — пожал он плечами. — I guess I just gave up. Понял, что бесполезно бороться. А потом, лет в пятнадцать, я впервые сделал тройной аксель. И... знаешь, это чувство. Когда ты летишь. When gravity stops existing. Я вдруг понял, что футбол никогда не даст мне этого ощущения.

       Аделия слушала, не перебивая и смотрела на него с каким-то совершенно новым выражением лица.

       — А ещё был случай, — продолжил он, ведя её дальше, — I came to the rink in new skates and refused to take them off. Даже спать в них лёг.

       — В коньках?

       — Ага. Мама пришла ночью, сняла, а я проснулся и устроил a tantrum на два часа. Требовал вернуть коньки обратно.

       Тут она уже не смогла сдерживаться и просто засмеялась — так звонко, радостно, запрокидывая голову назад. Каштановые волосы едва заметно качнулись, блеснув в свете фонаря.

       — Ты был сумасшедшим ребёнком.

       — Я и сейчас сумасшедший. Просто прячу это лучше.

       — Не очень-то и прячешь, — иронично усмехнулась она.

       Они вышли на площадь перед Дуомо. Огромный собор возвышался над ними величественно, подсвеченный тысячами огней. Белый мрамор приглушённо сиял в темноте, шпили уходили прямиком в звёздное небо, и казалось, что это не здание, а самый настоящий корабль, плывущий по ночному городу.

       — Вау, — выдохнула Аделия, завороженно рассматривая архитектуру легендарного Миланского собора.

       — Beautiful, right?

       — Очень.

       Какое-то время, они просто стояли рядом, задрав головы, и смотрели на это чудо.

       — А ещё, в детстве я безумно боялся высоты, — вдруг сказал Илья. — Представляешь? Фигурист, который прыгает, боялся высоты.

       — И как справился?

       — Никак. I just learned not to look down. Смотрю только вперёд. Или вверх, но никак не вниз.

       Аделия плавно повернулась к нему. В её карамельных глазах как-то слишком магически танцевали отражения огней, делая взгляд глубоким, почти завораживающим. Она смотрела на него так, будто впервые видела — или будто наконец-то позволила себе увидеть.

       — Ты невыносимый, Илья.

       — Я знаю.

       — Но мне это нравится. И я, кажется, схожу с ума.

       Малинин замер на секунду, переваривая её слова. А потом его лицо осветилось той самой смущённой, почти мальчишеской улыбкой, которую он обычно прятал ото всех. Уголки губ дрогнули, щёки тронул лёгкий румянец — и в этот момент он не был королём квадов, надеждой Америки, и тем, от кого ждут золота. Просто мальчишка, которому сказали что-то очень важное.

       Он медленно, почти робко протянул к ней руку. Кончики пальцев коснулись её виска, скользнув по скуле и заправляя за ухо непослушную прядь шоколадных волос. Движение было осторожным, почти благоговейным — будто он боялся разбить этот момент, будто она была сделана из тончайшего стекла. Его пальцы задержались на мгновение, поглаживая нежную кожу за ухом, и он почувствовал, как она чуть заметно выдохнула, прикрывая глаза.

       Аделия не отстранилась. Наоборот — чуть наклонила голову, утыкаясь щекой в его ладонь, и этот простой жест отозвался в его груди таким теплом, от которого моментально захотелось закрыть глаза и просто стоять так вечно.

       — Расскажи ещё, — попросила она тихо, не открывая глаз.

       — Что?

       — Всё. Я хочу знать о тебе всё.

       И он рассказывал.

       О том, как в детстве боялся темноты и спал с ночником до десяти лет. О том, как однажды на соревнованиях упал с тройного лутца и разбил губу в кровь, но всё равно вышел на следующее утро на тренировку. О том, как его первым кумиром был не фигурист, а футболист Роналду. О том, как он до сих пор не умеет готовить и живёт на одних бананах и протеиновых коктейлях, если родителей нет рядом.

       Аделия слушала всё это, затаив дыхание. Смеялась над глупыми историями, грустила над сложными. И с каждым его словом, с каждым шагом по ночному Милану, таяла та самая стена, которую она так тщательно выстраивала между ними за весь этот долгий день.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Время неумолимо ползло к рассвету, когда они вышли к Галерее Виктора Эммануила II.

       В предрассветном полумраке она казалась ещё величественнее — стеклянный купол, уходящий прямиком ввысь, мозаичные полы, выложенные причудливыми узорами, изящные арки, подсвеченные мягким золотистым светом. Город просыпался медленно, будто даже нехотя, но здесь, под этим куполом, уже начиналась жизнь.

       Илья на мгновение замер, втягивая носом воздух и тут же оживился. Его аквамариновые глаза вспыхнули тем особенным огнём, который Аделия уже успела выучить.

       — Только не говори мне, что ты снова хочешь мороженого, — усмехнулась она, проследив за его восхищенным взглядом.

       В углу галереи как раз открывалась маленькая лавка — яркая, уютная, с разноцветными шариками в витрине и длинной очередью из таких же ранних пташек, как они.

       — Я всегда хочу мороженого, — ответил Илья с абсолютно серьёзным лицом. — Это не вопрос хочу или не хочу. It's a matter of necessity.

       Аделия моментально рассмеялась, качая головой.

       — Ты правда настолько сильно его любишь?

       — Жить без него не могу, — драматично выдохнул он, прижимая свободную руку к сердцу. — Это моя единственная настоящая любовь. Ну, после тебя теперь, конечно.

       Она закатила глаза, но попросту не смогла не улыбнуться.

       — Значит, Петя не врал.

       — В смысле? — не понял Илья.

       — Он говорил, что ты ещё с раннего детства можешь съесть мороженое в любой мороз, даже если на улице минус двадцать. Я не верила.

       — Зря не верила, — назидательно поднял палец Малинин. — Пётр — единственный, кто меня понимает. У него бананы, у меня мороженое — мы друг друга стоим. Wait for me here. Я быстро.

       Он развернулся и почти что побежал к лавке, ловко лавируя между немногочисленными прохожими.

       Аделия же осталась одна посреди величественной галереи.

       Она умилённо смотрела на то, как он стоит в очереди — такой высокий, чуть нескладный, в этом огромном худи, пока его куртка всё ещё согревала её плечи. Как он нетерпеливо переминается с ноги на ногу, как-то и дело оборачивается, проверяя, на месте ли она. И от этого зрелища внутри разливалось что-то настолько непривычно тёплое, тягучее, почти забытое, что по коже пробежали мурашки.

       Они бежали не от холода — от чего-то другого. От осознания, что этот мальчишка, который ещё вчера казался ей таким чужим и далёким, сейчас стоит в очереди за мороженым для неё посреди чужого города, в одном худи в плюс десять, потому что свою куртку отдал ей. От понимания, что она ему правда важна. Что все эти его слова, взгляды, прикосновения — не игра, не мимолётное увлечение, а что-то гораздо большее.

       Петросян смотрела на него и чувствовала, как внутри тают последние льдинки, которыми она пыталась защититься. Как страх снова обжечься уступает место чему-то хрупкому, но такому живому. Как хочется подойти, обнять его со спины, уткнуться носом между лопаток и просто стоять так — бесконечно долго, вдыхая запах его кожи и слушая, как бьётся его сердце.

       Мурашки бежали по рукам, по шее, по спине, оставляя за собой тёплый след. И Аделия вдруг поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз чувствовала себя настолько... живой. Настолько настоящей. Это и нравилось, и пугало до дрожи одновременно.

       Через несколько минут Илья вернулся — с двумя вафельными рожками в руках и такой счастливой улыбкой, будто только что выиграл олимпийское золото.

       — Держи, — протянул он ей один рожок. — Это тебе.

       Она посмотрела на мороженое и тут же замерла.

       Рожок был украшен нежно-розовыми шариками — вкус сахарной ваты, который она обожала в детстве. А сверху, прямо на нежной массе, красовались разноцветные мармеладки — те самые, которыми она любовалась у автомата и которые он прислал этим утром. Те самые, которые стали их тайным знаком.

       — Ты... — голос неминуемо дрогнул. — Ты запомнил.

       — Конечно, запомнил, — он пожал плечами, будто это было чем-то само собой разумеющимся. — You looked at them like they were a miracle. И я подумал — если вчера у тебя его не случилось, тогда я сделаю всё, чтобы оно случилось сегодня.

       Аделия долго смотрела на этот вафельный рожок, и в карамельных глазах снова защипало. Но теперь это были не горькие слёзы, а светлые. Почти благодарные.

       — Спасибо, — выдохнула она.

       — Не за что, просто попробуй.

       Она лизнула нежно-розовый шарик осторожно, смакуя. Сахарная вата моментально таяла на языке, смешиваясь с кисло-сладким вкусом мармеладок. Это было просто божественно.

       — Ну как? — спросил Илья, уже уминающий свой шоколадный рожок.

       — Просто невероятно.

       Они пошли дальше, не спеша, наслаждаясь мороженым и утренней тишиной. Галерея постепенно наполнялась людьми, но для них двоих словно не существовало никого вокруг.

       — Дай попробую, — в один момент сказал Илья, косясь на её рожок с таким выражением лица, будто она держала в руках не просто мороженое, а философский камень.

       У Аделии от этой его нарочито-серьёзной интонации автоматически дёрнулись уголки губ. Она поспешно спрятала лакомство за спину, всё-таки пряча улыбку.

       — У тебя своё есть.

       — Твоё вкуснее, — парировал он мгновенно, даже не глядя на свой шоколадный рожок.

       — С чего ты взял?

       — Well, first of all, там мармеладки, — он кивнул на её руку, которую она всё ещё держала за спиной. — А во-вторых...

       Малинин замялся, подбирая слова, и Аделия вдруг поймала себя на том, что затаила дыхание в ожидании. Этот мальчишка, который ещё вчера казался ей просто красивым иностранцем с невозможными прыжками, сейчас смущал её одним только взглядом.

       — ...it's yours, — закончил он тихо. — Всё, что твоё, по определению вкуснее.

       Аделия закатила глаза — чисто автоматически, на рефлексе, потому что эта его манера говорить такие откровенные глупости с абсолютно серьёзным лицом начинала её убивать. Только вот щёки предательски потеплели, и улыбку спрятать никак не получалось.

       — Ладно, — сдалась она, протягивая рожок. — Попробуй. Но только один раз.

       Илья наклонился. Медленно, почти церемонно. Аквамариновые глаза смотрели не на мороженое, а на неё. Он зачерпнул языком немного нежно-розовой массы — прямо рядом с мармеладкой, будто бы специально, чтобы лишний раз к ней прикоснуться. Поднял глаза, встречаясь взглядами.

       — Вкусно, — сказал он тихо. Так тихо, что это слово прозвучало почти интимно.

       Аделия уже открыла рот, чтобы ответить что-то колкое, спросить, не обманул ли он, не преувеличил ли — но не успела.

       Потому что он её поцеловал.

       И это совсем не было похоже на тот поцелуй — отчаянный, жадный, почти злой, которым они обменялись в лобби, у стены, почти что на виду у всех. Этот был другим.

       Медленным. Осторожным. Будто бы Илья спрашивал разрешения на каждом миллиметре приближения, будто бы боялся спугнуть не её — сам момент. Воздух между ними загустел, превращаясь в патоку, в которую так и хотелось нырнуть с головой, и не выныривать. 

       Его губы коснулись её губ, ещё хранящих сладкий вкус сахарной ваты. Это было почти невесомо — как обещание, как первый вдох после долгого пребывания под водой, когда лёгкие горят, а потом вдруг всё становится слишком легко.

       Петросян замерла на мгновение. Всего на одну бесконечную секунду, в которую его сердце пропустило удар, споткнулось, а потом и вовсе остановилось, чтобы через миг понестись вскачь с бешеной скоростью.

       А потом она ответила.

       Её руки сами собой потянулись к нему — та, что всё ещё сжимала рожок, замерла в воздухе, боясь испортить момент, но вторая судорожно вцепилась в его худи на груди, притягивая ближе, вжимаясь в него всем своим телом. Она чувствовала, как бьётся его сердце под тканью — быстро, сильно, в унисон с её собственным и это умиляло.

       Илья обхватил её лицо ладонями. Осторожно. Почти благоговейно. Будто она была сделана из тончайшего фарфора, будто одно неловкое движение могло разбить её вдребезги. Большие пальцы гладили её скулы — нежно, успокаивающе и так обещающе. Его широкие ладони пахли вафлей и шоколадом, и этим запахом, кажется, теперь пропиталась вся её жизнь.

       Их губы двигались в унисон. Медленно. Тягуче. Смакуя момент, будто это тоже было мороженым, которое хотелось растянуть на целую вечность. Он целовал её так, будто учил наизусть — каждый миллиметр, каждый изгиб, каждую линию. И она отвечала, отвечала, теряя счёт времени и пространству.

       Где-то позади, за стеклянным куполом галереи, начинал расцветать рассвет.

       Первые лучи солнца золотили мрамор, пробиваясь сквозь витражи и ложась на их лица тёплыми бликами. Галерея Виктора Эммануила II просыпалась — величественная, древняя, ставшая свидетелем тысяч историй, но вряд ли хоть одна из них была похожа на эту.

       Мозаичные полы под их ногами переливались в утреннем свете. Узоры складывались в причудливые орнаменты, которые, казалось, тоже замерли в ожидании. Воздух, ещё минуту назад прохладный, вдруг стал тёплым, почти ласковым. Где-то вдалеке запела птица — тонко, высоко, вторя тому, что происходило в их сердцах.

       Город просыпался. Люди начинали заполнять галерею — первые туристы с фотоаппаратами, продавцы в маленьких лавках, бариста за стойками кофейни. Мир возвращался к жизни.

       Но для них двоих время словно остановилось.

       Они существовали в своём собственном пространстве — маленьком, тёплом, где не было ничего, кроме их губ, дыхания и сердец, бьющихся в унисон. Где вкус сахарной ваты смешался с чем-то ещё. С чем-то тёплым, родным, обещающим. С чем-то, чему названия пока не было, но оно уже зарождалось где-то в груди, распускаясь цветком.

       Спустя какое-то время, они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Лбы соприкасались. Дыхание смешивалось, и вокруг не существовало ничего — только они, только этот момент, застывший в предрассветной дымке, только этот сладкий вкус на губах.

       Илья открыл свои глаза и тут же посмотрел на неё. В их аквамариновой глубине плескалось столько нежности, столько обнажённого, ничем не прикрытого чувства, что у Аделии перехватило дыхание.

       — It really tastes amazing, — прошептал он. Его голос был хриплым, севшим, чужим — и одновременно самым родным, что она когда-либо слышала. Он чуть коснулся губами её губ — коротко, легко, просто чтобы убедиться, что это не сон. — С мармеладками всё правда становится ещё лучше.

       Она улыбнулась. Светло. Открыто и так счастливо.

       Впервые за долгое время — абсолютно, безоговорочно, почти бесповоротно счастливо.

       — Ты идиот, Малинин.

       — Only your idiot, — ответил он, касаясь губами её лба.

       Потом переносицы.

       Потом кончика носа — холодного, несмотря на всё происходящее тепло.

       Потом снова губ — коротко, легко, просто потому что мог. Потому что она позволяла. Потому что отныне у него было на это право.

       Где-то за стеклянным куполом вставало солнце. Начинался новый день.

       Их первый совместный день.

       А вокруг просыпалась галерея — величественная, прекрасная, вечная. Но для них двоих самым прекрасным сейчас было не это.

       Самой прекрасной была она. Со вкусом мармеладок на чуть опухших губах и этим неприкрытым счастьем в карамельных глазах.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Они вернулись в отель к семи утра.

       Илья, как самый настоящий джентльмен, проводил Аделию до двери номера. Остановился, нежно глядя на неё — такую растрёпанную и счастливую, с мармеладным послевкусием на губах. Слишком красивую, чтобы быть настоящей. Слишком красивую, чтобы быть его.

       — Спасибо за эту ночь, — сказала она тихо.

       — Тебе спасибо, — робко улыбнулся он. — За то, что поверила.

       Петросян шагнула к нему сама. Обвила руками его шею и прижалась всем телом — доверчиво, открыто, почти беззащитно. Илья тут же зарылся лицом в её волосы, вдыхая тот самый ванильный аромат, который теперь ежедневно кружил голову.

       — До встречи? — прошептала она куда-то в его ключицу.

       — До встречи.

       Она отстранилась, улыбнулась ещё раз, напоследок и скользнула за дверь.

       Илья же постоял там ещё секунду, глядя на золотистую ручку двери, где только что были её пальцы. Потом развернулся и пошёл к лифту.

       Всю дорогу до своего этажа он улыбался, как самый настоящий дурак. Или мальчишка, случайно заполучивший весь мир.

       В номере было тихо. Малинин рухнул на кровать моментально, даже не раздеваясь. Тело гудело от усталости, но мысли отказывались отключаться.

       Он прокручивал в голове каждую минуту этой ночи. Её дрожащие плечи у стены в лобби. Их поцелуй — такой отчаянный и в то же время, такой прощающий. Её руку в своей на пустынных улицах Милана. Её смех, когда она запрокидывала голову, слушая его дурацкие истории. Её глаза у Дуомо, в которых танцевали огни. Рассвет в галерее. Поцелуй, от которого остановилось время.

       Улыбка расползалась по лицу сама собой. Дурацкая, почти идиотская, но такая бесконечно счастливая.

       Ведомый чем-то изнутри, Илья провёл пальцем по собственным губам — они всё ещё хранили вкус сахарной ваты и мармеладок. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох — и уже через секунду, провалился в сладкий сон.

       Впервые за долгое время ему ничего не снилось, потому что реальность впервые казалась куда лучше любого сна.