𝒑𝒓𝒆𝒔𝒔𝒖𝒓𝒆 𝒎𝒂𝒌𝒆𝒔 𝒅𝒊𝒂𝒎𝒐𝒏𝒅𝒔

       Солнце врезалось в аквамариновые глаза раскалённым лезвием.

       Илья на кровати моментально застонал, жмурясь, и уже через несколько мгновений недовольно перевернулся на другой бок, пытаясь спрятаться от надоедливых лучей. Голова, казалось, раскалывалась на тысячи осколков — каждый из них пульсировал, ввинчиваясь в виски и напоминая о вчерашнем.

       Сколько он выпил? Четыре шота? Шесть? Десять?

       Он не помнил.

       Тело было чужим, каким-то слишком тяжёлым и налитым свинцом. Во рту — самая настоящая пустыня Сахара, только вот с привкусом перегара и вчерашней текилы. Язык едва ворочался, губы потрескались.

       Илья буквально заставил себя сесть — комната тут же поплыла перед глазами, будто её залило водой. Стены качнулись, контуры распались, свет померк. Малинин зажмурился изо всех сил, зарываясь в волосы и сидел так неподвижно, считая секунды, пока схлынет тяжёлая, вязкая волна тошноты.

       Телефон.

       Где телефон?

       Он обвёл номер мутным взглядом — джинсы валялись на полу, футболка там же. Куртка с символикой сборной, которую он так и не нашёл в клубе, всё так же отсутствовала, а вот кроссовки были у двери. Телефона же нигде не видно.

       Илья сполз с кровати, по началу, чуть не рухнув на пол, и на четвереньках дополз до джинсов. Пошарил в карманах — пусто. Осмотрелся ещё раз — телефон нашёлся на соседней прикроватной тумбочке, куда он его сунул по пьяной привычке, перепутав сторону, когда вернулся. Мёртвый. Чёрный экран, ни единого признака жизни.

       Малинин сел на пол, прислонившись спиной к кровати, и тупо уставился на этот чёрный прямоугольник. Внутри него царил абсолютный, почти что пуленепробиваемый вакуум. Пустота, которую ничем не заполнить.

       Сегодня она проснулась. Увидела его букет и эту жалкую коробку дурацких мармеладок. Прочитала сообщения — если они были. Улыбнулась? Заплакала? Выкинула в мусорку?

       Он не знал, и от этого незнания хотелось выть, забираясь на стены.

       Спустя несколько мгновений, Илья наконец смог заставить себя встать по новой. Найти розетку, воткнуть в телефон провод зарядки и подождать, пока на экране загорится спасительный значок. Минута, две, три — время тянулось резиной.

       Наконец телефон ожил, завибрировал, замигал — и захлебнулся уведомлениями.

       Сотни.

       Реально сотни.

       Инстаграм, Телеграм, Снапчат, обычные сообщения и пропущенные звонки. Илья смотрел на этот шквал и с похмелья, совсем не понимал, что происходит.

       Первым он открыл диалог с Максимом. Там была просто гора сообщений — капс, восклицательные знаки, ссылки на какие-то статьи и ТикТоки.

       «Dude, did you see this???»

       «Do you even know???»

       «Bro, this is fucked. Your dad's gonna kill you.»

       «ANSWER ME, MALININ!!!!!!!!»

       Илья моментально нахмурился, проведя пальцем по экрану, и перешёл по одной из ссылок.

       Желаемая страница грузилась мучительно долго — всего пару секунд, но они растянулись в целую вечность, наполненную стуком пульса в висках. А когда наконец открылась, у него внутри всё оборвалось.

       Яркий экран выплюнул в лицо фотографии.

       Он и та блондинка из клуба.

       Первое фото — они танцуют. Близко. Слишком близко. Её руки уже обвивают его шею, он склоняется к ней, и на следующем кадре...

       Илья зажмурился лишь на секунду. Открыл глаза — ничего не изменилось.

       Поцелуй. Прямо в объектив, чёрт возьми. Его губы на её губах, её пальцы зарываются в его платиновые волосы, пока его же руки сжимают чужую талию. Кадр за кадром — целая серия. Кто-то снимал весь вечер, каждое движение, каждый жест. Вот они смеются. Вот он что-то говорит ей на ухо. Вот она запрокидывает голову. Вот он целует её снова — уже более откровенно, более страстно.

       Заголовок горел алыми буквами, верно впиваясь в заторможенный мозг:

       «Илья Малинин забывает олимпийское поражение в объятиях таинственной блондинки. Подробности ночной вечеринки после триумфа Алисы Лью»

       Комментарии сыпались на Малинина градом — сотни, тысячи, десятки тысяч. Кто-то писал, что он красавчик, кто-то — что козёл, кто-то удивлялся, кто-то смеялся. Илья же не видел ничего.

       Только одно: теперь это увидела и Аделия.

       Если у неё есть этот грёбаный интернет — а у неё он есть. Она живёт в нём, как и все они, — значит, она уже знает. Уже видит. И уже решает, что думать или же уже решила.

       Он вдруг представил, как она открывает эту страницу. Как смотрит на фото. Как видит его, целующего другую, через несколько часов после того, как она сказала ему «не подходи» и ушла, разбитая в дребезги, ещё и в этих горьких слезах.

       Представил — и захотелось разбить телефон об стену.

       Он ведь фактически не изменял. Они даже не были вместе, но в сложившейся ситуации, это не имело особого значения. Потому что для неё это будет выглядеть именно так: он обещал, он предал, а потом, даже не дождавшись утра, побежал развлекаться с первой встречной.

       Телефон в руке дрожал. Или это руки дрожали — он уже не понимал.

       Илья пролистал ленту дальше. Ещё фото. Ещё. И ещё. Кто-то снял даже тот момент, когда они выходили из клуба — он, в одной футболке, и она, вцепившаяся в его руку. Тошнотворная подпись гласила: «Кажется, Малинин нашёл утешение на всю ночь».

       Илья выдохнул сквозь зубы и открыл инстаграм.

       Она не писала.

       Диалог с Аделией всё так же был пуст — ни новых сообщений, ни даже прочтения. Последнее, что он отправлял ей, было то самое «до завтра» несколько дней назад. Она не ответила тогда. Не ответила бы и на новое сообщение сейчас.

       Он заторможено зашёл на её страницу и сердце тут же пропустило удар.

       Последний пост был свежий — всего час назад. Фото чёрно-белое, какая-то деталь интерьера отеля, местная газета со статьей об итогах прокатов и размытый силуэт в окне. Без подписи. Только смайлик — разбитое сердце.

       «💔»

       Илья смотрел на этот смайлик и чувствовал, как внутри разверзается нешуточная пропасть.

       Она видела.

       Она точно всё видела и это был её лаконичный ответ всему.

       Телефон завибрировал снова — Наумов всё никак не унимался. Илья открыл чат, вновь пробежался по сообщениям, нашёл среди ссылок ещё одну. Перешёл.

       Там уже не было фотографий, там было интервью. Её интервью после вчерашнего проката. Заголовок гласил: «Аделия Петросян: «Мне стыдно возвращаться домой"»

       Видео вновь загружалось мучительно долго. Наконец на экране появилась она — в той самой бирюзовой куртке, с заплаканными глазами и с чуть опухшим лицом. Аделия сидела в микст-зоне, сжимая в руках микрофон, и говорила.

       Голос срывался, но она держалась. Держалась изо всех сил.

       — Я не знаю, что сказать. Я подвела всех. Себя, тренера, страну... всех, кто в меня верил. Мне очень стыдно возвращаться домой. Очень. Я надеялась на большее. Я готовилась к большему. Но... — она обреченно замолчала, сглотнула, зажмуриваясь всего лишь на секунду. — Наверное, это справедливо. Я не заслужила медаль сегодня.

       — У вас было падение, но произвольная получилась сильной. Вы боролись до конца, — сказал журналист.

       Она лишь горько усмехнулась. Той самой усмешкой, которую он уже видел в коридоре.

       — Боролась. Да. Но борьба без результата — это просто борьба. А мне нужен был результат.

       — Что скажете болельщикам?

       Она посмотрела в камеру. Прямо. Наверное, каждому зрителю в глаза. И у Ильи тут же перехватило дыхание — он снова увидел эту всепоглощающую пустоту.

       — Простите меня. Пожалуйста. Я постараюсь стать лучше. Обещаю.

       Видео закончилось.

       Илья сидел на полу, ихо всех сил сжимая телефон в руке, и чувствовал, как по щекам снова текут слёзы.

       Она извинялась перед всеми. А должна была перед ним? Нет. Это он должен был перед ней. За всё. За хоккей. За неявку. За эти грёбаные фотки. За то, что она сейчас сидит где-то в номере, одна, с разбитым сердцем и смотрит на его фото с другой.

       Малинин заторможено поднялся, зашёл в душ и простоял под горячей водой, по ощущениям, до последних капель. Он тёр кожу мочалкой, будто пытаясь смыть с себя вчерашний вечер, эти фотографии, этот позор. Но они оставались. Въедались под кожу меланхоличной татуировкой.

       Спустя несколько мгновений, он выключил воду. Просто стоял, упершись лбом в кафель, и слушал, как стучит собственное предательское сердце.

       Он должен был что-то сделать. Что угодно. Написать, позвонить, прибежать, упасть на колени. Но что он мог сказать? Чем оправдаться? Фотки не удалить, поцелуй не отменить, вечер не переиграть.

       Илья оделся механически — выбрал первое, что попалось. Чистая футболка, джинсы, толстовка — другая, совсем не та, что в его памяти ещё хранила запах ванили. Платиновые волосы мокрые, торчат в разные стороны. И как же ему было плевать.

       Часы на телефоне показывали два тридцать, когда он наконец спустился в общую столовую.

       Обед давно закончился, ужин ещё не начался, но сама столовая работала — можно было взять перекус. Илья поспешно взял себе поднос, накидывая туда гору еды, которую и есть то не особо хотел, и сел за свободный столик в углу.

       —   Dude, are you alive?

       Макс плюхнулся напротив, как всегда, без спроса. И на столик перед Ильёй моментально лёг блистер с аспирином, в компании с минеральной воды.

       —   Drink. Breakfast of a champion.

       Илья посмотрел на таблетки, а потом на Макса.

       —   How did you know?

       —   You look like a walking disaster, — Макс хмыкнул, но без злости. — I've been through this too. Come on, drink!

       Илья послушно выпил две таблетки, запивая минералкой. Горло все также саднило, голова всё ещё гудела, но туман внутри медленно начал рассеиваться.

       — Did you see the photos? — спросил Макс тише, наклонившись над обеденным столом.

       — I did.

       — And...?

       — Nothing.

       Наумов помолчал несколько мгновений, а потом вздохнул.

       — Listen, forget it. It's just public pages, gossip. In a week, nobody will remember.

       — She will.

       — Who? — Максим непонимающе прищурился. — Ah, that Russian girl? Neutral? Listen, Malinin, are you even with her? Or what?

       Илья промолчал и Наумов все тут же понял без слов, решая не лезть не в свое дело.

       — Alright, forget it. I came here to on business anyway. The practice got moved to the evening. Six o'clock. So, you've got time to recover.

       — Okay.

       — And... — Макс на мгновение замялся, не зная, как лучше преподнести дальнейшую информацию. — Today they will announce the final list of exhibition performers. Who's in, who's out. You know about it, right?

       Малинин лишь устало кивнул, соглашаясь. Он знал. Все прекрасно знал, ведь показательные выступления — это честь, это признание. Туда приглашали только самых лучших, самых ярких, самых любимых публикой.

       А вот его восьмое место, шло со всем в разрез...

       — Don't worry, — сказал Макс, будто прочитав мысли. — You're Ilia Malinin. You jump the quadruple axel. They have to invite you.

       Илья ничего не ответил, потому что мысли по новой были о совсем другом. Попадёт ли она в показательные? Шестое место... может быть, да. Может быть, нет. Воля случая.

       Если попадёт — ему придётся видеть её снова. На льду, всю такую красивую и огненную. Близко, слишком близко, так еще и регулярно. Почти что постоянно. Если же не попадёт — она уедет, и он, возможно, никогда её больше не увидит.

       И Илья категорически не знал, что хуже.

       Спустя какое-то время Максим Наумов ушел по своим делам, наконец оставив его одного. Илья тупо сидел, ковыряя вилкой еду, и смотрел в одну точку. Сил на большее у него просто не было.

       А где-то там, в отеле, лежал его букет из ста одной розы. И коробка мармеладок. И девушка, которая, наверное, даже не открыла дверь, когда их принесли.

       Или открыла. И заплакала снова.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Вечер опустился на Милан тяжелой, влажной дымкой. Настенные часы показывали без десяти шесть, когда Илья вошел в тренировочную арену.

       Внутри было привычно холодно, пахло свежезалитым льдом и чужим потом. Народу собралось чересчур много, ведь сегодня решалась судьба показательных выступлений, и те, кто еще надеялся попасть в список, вышли на последнюю тренировку, дающую желанный шанс. Кто-то просто катался для себя, кто-то отрабатывал номера, кто-то нервно поглядывал на организаторов с планшетами. Каждый фигурист нашел для себя занятие, только чтобы сохранить холодный рассудок.

       Илья шел за отцом и тренером, мельком кивая знакомым. Американцы уже собрались у противоположного борта — Алиса, Эмбер, Изабо. Лью беззастенчиво сияла, даже на тренировке, не снимая золотую медаль с шеи. Кто-то из волонтеров просил ее убрать — мол правила, — но девушка лишь упрямо отмахивалась и смеялась.

       Илья же совсем не слушал всё то, о чем говорили сокомандники, ведь его фокус был направлен на Аделию, которую он заметил почти сразу.

       Петросян стояла у противоположного бортика, рядом с Петром, Настей Губановой и Софьей Самоделкиной. Та самая компания, с которой она проводила почти всё своё свободное время и которой он безумно завидовал где-то глубоко в душе. Пётр что-то рассказывал, активно жестикулируя, а девочки смеялась, запрокинув головы.

       А Аделия... Его Аделия просто улыбалась.

       Черный тренировочный костюм сидел на ней почти идеально — простой, лаконичный, без лишних деталей. Волосы были собраны в высокий конский хвост, открывающий шею, линию затылка и тонкие черты лица. Ни одной выбившейся прядки — только гладкая темная волна, стянутая резинкой. Опять эта четкая прецизионность.

       Она улыбалась.

       Илья смотрел на эту улыбку и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Потому что улыбка была неправильной. Она касалась губ, но не достигала этих тёплых карамельных глаз. Они оставались совершенно пустыми — теми самыми, которые он видел на экране телефона, когда она искала его на трибунах.

       Она не смотрела в его сторону. Ни разу. Даже краем глаза. Будто его и не существовало. Будто он был пустым местом, частью стены или частью этого проклятого льда.

       Илья остановился у своего бортика, делая вид, что поправляет шнурки на коньках. На самом же деле он просто не мог отвести взгляд.

       — Илья! — окликнул его отец. — Иди сюда, разбирайся с прокатом.

       Он кивнул, подошел, но мысли были далеко.

       Они разминались, катали круги, пробовали различные элементы. Американская и канадская группа занимала одну половину катка, нейтральные и европейцы — другую. Илья то и дело ловил себя на том, что ищет её глазами в толпе. Черный костюм, конский хвост, пустая улыбка.

       Она всё так же ни разу не посмотрела на него.

       Минут через двадцать к арене наконец подошли организаторы — двое мужчин с планшетами и списками в руках. Они что-то обсуждали с тренерами, сверялись с бумагами, потом один из них поднял руку, привлекая всеобщее внимание.

       — Colleagues, please come closer! — крикнул он на английском с сильным итальянским акцентом. — I don't want to shout across the entire rink. Please come to the center!

       Спортсмены потихоньку потянулись к середине ледовой арены, где у бортика было больше свободного пространства. Илья поехал вместе со всеми, стараясь держаться ближе к своим.

       Нужно было признаться, народу собралось много — человек тридцать, не меньше. Все толпились, переговаривались, кто-то смеялся, кто-то нервничал. Илья пытался найти место, откуда было бы видно организаторов, но толпа была плотной.

       Он оказался позади неё случайно.

       Просто двигался туда, где было свободнее, а она в этот момент шагнула в сторону, пропуская кого-то. Илья почти моментально замер, оказавшись у неё за спиной — так близко, что мог бы коснуться, если бы протянул руку.

       Она не видела его.

       Конский хвост лишь слегка качнулся, когда она повернула голову к Насте, стоящей рядом. Илья затаил дыхание. Ему нужно было отойти. Нужно было убраться подальше, пока она не обернулась. Но ноги, будто ведомые сами собой, приросли ко льду.

       — ...нет, ты представляешь? — голос Насти долетел до него сквозь общий гул. — Сто одна роза! Это же самое настоящие безумие, Адель!

       Илья замер. Сердце пропустило удар и тут же понеслось вскачь.

       — Ага, — ответила Аделия. Голос ровный, спокойный, даже слишком, будто речь шла о расписании тренировок, а не роскошном жесте с чьей-то стороны.

       — И мармеладки! — Настя всё никак не унималась, находясь в заинтригованном возбуждении. — Целая коробка! Поверить только! Кто-то очень постарался. Это же твой тайный поклонник, да?

       Пауза. Короткая, всего секунда, но Илья прочувствовал её каждой клеткой и каждой мышцей своего тела. Воздух вокруг будто моментально загустел.

       — Нет у меня никаких поклонников, — сказала Аделия. Всё так же ровно. — Я выбросила.

       И тут сердце Ильи окончательно провалилось куда-то вниз, наверное, прямиком в ледяную пустоту.

       — Что? — Настя ахнула так, что несколько человек рядом обернулись. — Зачем? Ты с ума сошла? Адель, это же так красиво! Сто одна роза!

       — Мне не нужны эти розы.

       Девичий голос дрогнул. Едва заметно, почти на грани слышимости и реальности. Но Илья услышал. Услышал этот микроскопический надлом, эту трещину в идеально ровной поверхности.

       — И мармеладки тоже не нужны? — Настя уже не понимала, злилась или расстраивалась.

       — Тем более.

       Аделия тут же поправила свою причёску.

       Илья видел этот жест неоднократно — машинальный, привычный, тот самый, который она делала всегда, когда нервничала. Тонкая рука взметнулась к затылку и поправила несуществующую прядь, хотя все волосы были идеально собраны.

       — Прости, — сказала она тише. — Я не хочу об этом говорить.

       Настя на это не нашла каких-либо слов, лишь понятливо замолчала. А уже через секунду девушки заговорили о чём-то совсем другом — о тренировках, о программах, о каких-то общих знакомых.

       Илья же стоял за её спиной и чувствовал, как внутри разверзается головокружительная пропасть.

       Выбросила.

       Она выбросила.

       Розы, которые он выбирал, стоя посреди ночи в одной футболке, с мокрым от слёз лицом. Мармеладки, которые должны были напомнить ей о том вечере, когда она улыбалась. Сто одна роза — сто один удар сердца, сто один раз «прости» и всё это в мусорку.

       Малинин смотрел на её затылок, на этот гладкий конский хвост, на тонкую шею, открытую для всех, и чувствовал, как внутри закипает что-то абсолютно страшное. Не злость. Нет. Горечь. Бессилие. Понимание, что он проиграл.

       Она не простит его. Никогда.

       — Ilia! — окликнул его Максим откуда-то сбоку, стоя рядом с остальными ребятами со сборной. — What are you standing there for? Come here, they're going to read out the lists!

       Илья моментально вздрогнул, и будто отмер.

       Аделия услышала имя.

       Повернула голову. Их взгляды наконец встретились — впервые за этот вечер.

       Секунда. Одна. Две. Три, и пустота.

       Она смотрела на него ровно секунду, не больше. Без злости, без боли, без ничего. Будто он был чужим. Будто между ними никогда ничего не было, а потом и вовсе отвернулась, отъезжая ближе к чуть отдалившимся Насте и Соне.

       Илья же остался стоять на месте, чувствуя, как земля уходит из-под коньков.

       Она выбросила.

       Всё выбросила.

       И его — вместе с этими чёртовыми розами.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Следующие полчаса превратились в чистилище.

       Организаторы объявили перерыв — тридцать минут на то, чтобы спортсмены могли отдохнуть, перекусить, пообщаться, пока готовятся финальные списки. Лёд временно стал свободной зоной: кто-то ушёл в раздевалки, кто-то остался кататься для себя, кто-то просто тусовался у бортиков, болтая с друзьями из других сборных.

       Илья остался на льду.

       Он не знал, зачем. Ноги не несли в раздевалку, не несли к американцам, не несли никуда, где было бы безопасно. Они словно приросли к этому месту — достаточно близко, чтобы видеть её, и достаточно далеко, чтобы не мешать.

       Она всё также была на льду.

       Аделия каталась медленно, расслабленно, делая плавные круги по периметру. Конский хвост покачивался в такт движениям, чёрный костюм облегал худую фигуру. Она ни на кого не смотрела — просто скользила, глядя в одну точку перед собой.

       Илья же просто заворожено смотрел, как она двигается. Плавно, текуче, будто не касаясь льда. Даже в простых шагах была та самая грация, от которой у него когда-то перехватило дыхание.

       Когда-то. Несколько дней назад, а казалось, что целую жизнь.

       — Ilia! — Максим внезапно подъехал откуда-то сбоку, хлопая по плечу. — What are you doing standing there like a statue? Come with us, the guys want to discuss the demonstrations!

       — Later, — ответил Илья, не отрывая взгляда.

       Наумов, не дурак, моментально проследил за его глазами и тихо присвистнул.

       — Oh, I see. Well, don't freeze out here.

       Он уехал, оставив Илью одного.

       А потом на льду появился он.

       Высокий, темноволосый, с той особенной грузинской статью, которую не спутаешь ни с чем. Ника Эгадзе — Илья знал его в лицо, как и всех более-менее заметных фигуристов. Грузин, выступающий за свою страну уже не первый год, один из учеников команды Этери Тутберидзе в Москве. Они никогда не общались, только здоровались на соревнованиях, видимо, зря.

       Ника подъехал к Аделии до смешного легко, будто они были знакомы сто лет. Что-то сказал — она повернула голову и улыбнулась.

       Улыбнулась.

       Не той пустой улыбкой, которую Илья видел сегодня, а другой — живой, тёплой, настоящей.

       Он сказал ей что-то ещё — она рассмеялась. Запрокинула голову, хвост качнулся и мелодичный смех тут же разнёсся по арене.

       Илья сжал зубы так, что даже челюсть заныла.

       — Смотри, какую штуку вчера нашёл, — донеслось до него с помехами. Ника говорил по-русски, с лёгким акцентом. — Давай попробуем?

       Он что-то показывал руками, тщательно объясняя. Аделия задумчиво кивала, прикусывая губы, а потом они разъехались в разные стороны, разгоняясь...

       На мгновение, Илья не поверил своим глазам.

       Тодес.

       Они делали чёртов тодес. Прямо посреди тренировки, посреди перерыва, просто так — ради развлечения.

       Ника крепко держал её за руку, его же другая лежала на её талии. Аделия откинулась назад, почти касаясь головой льда, пока её тело вытягивалось в идеальную линию и коньки чертили аккуратную дугу. Эгадзе кружил её, и она летела, вся такая лёгкая, почти невесомая, доверяя ему полностью. Почти всецело.

       А Илья всё смотрел, как его ладонь сжимает её талию.

       Смотрел, как их пальцы крепко накрепко переплетены.

       Смотрел, как она улыбается — снизу-вверх, глядя на Нику, пока он держит её над самым льдом.

       И внутри всё закипало. Бурлило, взрываясь миллионами эмоций.

       Ревность ударила под дых внезапно — такая горячая, липкая, почти неконтролируемая. Она мгновенно затопила лёгкие, лишая воздуха. Застлала аквамариновые глаза красной пеленой и сжала горло стальными пальцами.

       Илья не был драчуном. Никогда. Он решал всё головой, прыжками, работой. Кулаки были последним, о чём он думал в конфликтах. Но сейчас...

       Сейчас, глядя на то, как этот грузинский ублюдок держит её в своих руках, как она смеётся, глядя на него, как их тела так близки, что между ними, кажется, не остаётся воздуха...

       Впервые в жизни Илья отчётливо понял, что значит хотеть ударить.

       Не соревноваться. Не доказать. Просто подойти, схватить за шкирку, отшвырнуть от неё и прорычать: «Руки убрал. Это моё».

       Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Костяшки тут же побелели. Всё тело вибрировало от напряжения, от этой дикой, животной, почти первобытной ярости, которую он никогда в себе не знал.

       Но он не имел права.

       Никакого.

       Он сам всё разрушил. Сам выбрал хоккей. Сам не пришёл. Сам целовал другую на глазах у всей публики.

       У него не было прав на эту ревность. Не было прав на неё вообще. Не было права подойти и оторвать эти чужие руки от её талии.

       А она всё смеялась. Смеялась с другим.

       Проклятый тодес наконец закончился. Ника приподнял Аделию, помогая ей встать, и она что-то сказала, качнув головой — наверное, про технику или про заход. Ника согласно кивнул ей в ответ, улыбнулся, поправляя её руку у себя на плече, и они поехали снова.

       Илья всё смотрел на это и чувствовал, как внутри разливается что-то едкое. Обжигающее. Уничтожающее. Не злость на неё — нет, на себя. На свою глупость. На свою слепоту. На то, что он стоит здесь, у бортика, и смотрит, как другой парень держит её в своих руках, пока его собственные кулаки сводит судорогой от желания вмешаться.

       Тем временем, они сделали ещё один тодес. Потом ещё один. И ещё. Ника что-то вечно объяснял, показывал, Аделия слушала внимательно, склонив голову. Потом они поменялись — она попробовала вести, он стал партнёром. У неё получалось хуже, но она смеялась над своими ошибками, и этот смех долетал до Ильи, впиваясь в сердце тысячей осколков, и разрывая его в клочья.

       Каждый её смешок — нож в спину.

       Каждое касание — удар под дых.

       Каждая улыбка, адресованная не ему, — пуля в висок.

       — Красиво катаются, — раздалось где-то рядом.

       Илья моментально обернулся. Рядом с ним стоял кто-то из грузинской команды, кажется, тренер Ники. Мужчина смотрел на пару на льду с довольной улыбкой.

       — У них хорошая совместимость, — добавил он. — Может, в пары перейдут? Шучу, конечно.

       Илья не ответил. Просто не мог. Голос бы сорвался на рык, на хрип, на что-то нечленораздельное. Он только сжал челюсть сильнее и отвернулся.

       У него не было права на ревность, только вот глупому сердцу было плевать на права.

       Оно разрывалось на части.

       Когда перерыв закончился, и организаторы снова собрали всех для объявления списков, Аделия и Ника наконец разъехались в разные стороны. Она мельком взглянула на Илью — ровно на секунду, без эмоций, — и отвернулась к Насте.

       Ника подмигнул ей с другого конца катка. Она улыбнулась в ответ.

       Илья же стоял среди своей команды, сжимая кулаки так, что костяшки онемели окончательно, и слушал, как организатор зачитывает список участников показательных выступлений.

       Фамилии лились одна за другой. Американцы, японцы, французы...

       — Аделия Петросян, нейтральные атлеты.

       Илья шумно выдохнул. Она попала. Значит точно будет на показательных. Будет рядом. Близко, даже слишком.

       Организатор продолжал:

       — Илья Малинин, США.

       Он тоже попал. Несмотря на восьмое место, его включили. Хотелось засмеяться в голос от этого абсурда. Конечно, включили. Он ведь прыгает четверной аксель, он лицо сборной, он тот, кого хочет видеть зритель.

       Илья поднял глаза и случайно наткнулся на взгляд Аделии.

       Она смотрела на него ровно секунду. Потом вновь перевела взгляд на Нику, который стоял у другого борта и показывал ей большой палец — мол, поздравляю, ты справилась.

       Она опять улыбнулась ему.

       Нике.

       И Малинин не выдержал. Окончательно. Просто развернулся и поехал к выходу со льда, даже не дожидаясь окончания оглашения списков. Макс что-то крикнул вслед — Илья даже не обернулся. Отец нахмурился с бортика — Илья сделал вид, что не заметил.

       Он просто уходил.

       Прочь с этой арены, прочь от этого льда, прочь от неё, от них, от этого тодеса, который теперь будет сниться ему в бесконечных кошмарах, от этой улыбки, адресованной не ему, от этого поздравления, которое должен был отправить он сам.

       В мужской раздевалке было пусто и тихо. Илья сел на скамейку, уронив голову в ладони и замер. Правда обрушилась на плечи неприятным грузом.

       Она будет на показательных.

       Он будет на показательных.

       Они будут на одном льду. В одном месте. В одно время.

       И она будет продолжать улыбаться не ему, а он...

       Он даже не сможет подойти, потому что сам во всём виноват.

       Да пошло оно всё к чёрту.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Вечер опустился на Милан тяжелой, давящей тишиной.

       Илья сидел в своем номере, глядя в одну точку на стене, и пытался убедить себя, что ему не обязательно идти. Что можно остаться здесь, уткнувшись лицом в подушку и просто исчезнуть до конца Олимпиады. Что ни к чему хорошему этот вечер не приведет.

       Но телефон на прикроватной тумбочке тупо разрывался сообщениями от Макса, Алисы, и даже отца, который написал короткое: «Будь с командой. Не кисни».

       Илья устало выдохнул, поднялся, натянул чистую футболку, джинсы, ту самую темно-синюю толстовку — единственное, в чем чувствовал себя хоть немного защищенным. Посмотрел в зеркало. Из отражения на него смотрел чужой человек с пустыми глазами и темными кругами под ними же.

       — All right then, Malinin, let's go — сказал он своему отражению и подхватив косуху, вышел из номера.

       Лобби отеля гудело.

       Кто-то сдвинул кресла и диваны в большой круг, в центре стояли бутылки — вино, пиво, различные прохладительные напитки и что-то покрепче для желающих. Музыка играла негромко, из колонок, которые притащил кто-то из французской сборной. Горели приглушенные лампы, создавая уютный полумрак, в котором лица фигуристов казались мягче, а эмоции — менее опасными.

       Илья, к большому своему удивлению, пришел одним из первых. Сел в углу большого дивана, взял банку пива, которую сунул ему уже подвыпивший Макс, и уставился в одну точку.

       Народ подтягивался постепенно. Алиса влетела шумной компанией с Эмбер и Изабо, все уже немного навеселе. Итальянцы оккупировали кресла у стойки. Японцы же скромно устроились на пуфиках. Кто-то притащил настольные игры, кто-то просто болтал, разбившись на группки.

       А Малинин просто пил пиво и ждал.

       Он не хотел ждать, наверное. Говорил себе, что ему плевать. Что она придет или нет — без разницы. Что после сегодняшней тренировки, после этого тодеса, после ее улыбки, адресованной не ему, ему уже должно быть все равно.

       Но аквамариновые глаза сами скользили к двери каждые пять минут.

       Она вошла без пятнадцати одиннадцать.

       Илья увидел ее сразу — и глоток алкоголя тут же застыл в горле.

       Аделия.

       На ней был бордовый вязаный свитер — мягкий, уютный, чуть свободный и сползающий с одного плеча. Короткая юбка открывала худенькие ноги, обтянутые кружевными черными колготками — тонкое плетение, почти незаметное, но от этого еще более провокационное. Высокие черные сапоги на каблуках делали ее чуть выше, стройнее, почти незнакомой.

       Шоколадные волосы были распущены — тяжелой волной падали на плечи, на бордовую шерсть свитера, почти касаясь кружева на ногах. Карие глаза подведены, губы чуть блестят — легкий макияж, не сценический, а так, для вечера. Для него. Для Ники, который стоял рядом с ней.

       Высокий, уверенный, в простой белой рубашке с закатанными рукавами. Его широкая рука лежала на ее хрупкой талии. Легко, почти невесомо, но лежала. Собственнически, от чего губы Ильи моментально сжались в идеально-прямую линию.

       Они вошли вместе. Она улыбалась — той самой живой улыбкой, которую Малинин видел сегодня на льду во время этого проклятого тодеса. Ника что-то шепнул ей на ухо, она рассмеялась, качнув головой, и они направились к своей компании, где уже сидели Пётр с Софьей.

       Илья смотрел на эту руку на ее талии и чувствовал, как внутри закипает адская смесь.

       Ревность. Боль. Бессилие.

       И повторное понимание того, что он не имеет права ни на что из этого, а как бы хотел.

       — Hey, Malinin, — Наумов смеясь, ткнул его в бок. — Why are you just sitting there? Drink up.

       Илья на автомате сделал глоток. Пиво показалось ему горьким, как полынь.

       Аделия даже не посмотрела в его сторону. Ни одного грёбаного раза. Она села на диван рядом с недавно пришедшей Настей Губановой, Ника устроился рядом — слишком близко, слишком свободно и слишком по-хозяйски. Грузин всё что-то бесконечно говорил, а она слушала, склонив голову, и улыбалась.

       Илья же сжимал банку в своих руках так, что алюминий жалобно хрустел под пальцами.

       В лобби становилось все шумнее. Кто-то включил музыку громче, кто-то притащил еще алкоголя, кто-то начал танцевать прямо в центре. Илья просто пил и смотрел. Только смотрел. Потому что больше ничего не мог.

       — Let's play truth or dare! — вдруг предложила Эмбер, вскакивая с места и хлопая в ладоши. — It's a classic! We haven't played in ages!

       Идею американки подхватили мгновенно. Кто-то засомневался, кто-то зааплодировал. Бутылку нашли тоже довольно быстро — пустую, из-под красного вина, такую идеально подходящую для игры.

       — Everyone in a circle! — скомандовала Алиса, уже изрядно пьяная и счастливая. — Come on, don't be shy!

       Илья категорически не хотел в круг. Он просто хотел остаться в своем углу незамеченным, допить пиво и уйти. Но Максим уже тащил его за руку, усаживая на пол рядом с собой.

       Нужно было признать, круг получился большой — человек двадцать, не меньше. Американцы, нейтральные, французы, итальянцы, японцы. Все свои, все расслабленные и готовые к глупостям.

       Аделия сидела напротив Ильи, прямо через четыре человека. Ника рядом с ней — их плечи почти соприкасались. В один момент Петросян поправила свитер, сползший с плеча, и этот жест показался Илье невыносимо интимным.

       Бутылка закрутилась.

       Первый раз она указала на какую-то канадскую фигуристку — девушка выбрала правду, и у нее спросили, с кем она целовалась последний раз. Все засмеялись, она назвала имя и круг оживился.

       Илья сидел, сжимая в руке уже новую банку пива и смотрел на Аделию. Петросян, будто назло, всё смеялась и смеялась над шутками Эгадзе, но Илья видел: смех никогда не доходил до глаз. Только губы. Только маска.

       Бутылка крутилась снова и снова. Кто-то целовался по заданию, кто-то рассказывал секреты, кто-то отказывался и пил штрафную. Обстановка становилась все более расслабленной, алкоголь делал свое дело прекрасно.

       — Ilia! — вдруг выкрикнула Эмбер, когда бутылка указала на него. — Your turn!

       Он как-то заторможено поднял голову. Все уже смотрели на него. Даже она. Впервые за этот вечер Аделия удостоила его своим взглядом — коротко, мельком, но всё также без выражения.

       — Truth or dare? — игриво спросила Эмбер, хитро прищурившись.

       Илья допил пиво и поставил банку на пол.

       — Truth.

       Эмбер задумалась на секунду, обводя взглядом комнату, а потом улыбнулась той самой особенной улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

       — Alright. Tell us honestly — have you ever had feelings for any girl who is in this room right now? Not friendly feelings, not just liking someone. Real ones. Romantic.

       В просторном лобби мгновенно повисла почти что гробовая тишина.

       Кто-то присвистнул, кто-то негромко засмеялся, а Алиса Лью даже захлопала в ладоши.

       Илья же чувствовал только одно — как сердце тяжело ухнуло куда-то вниз.

       В комнате ведь было много девушек. Чего бояться? Алиса, Эмбер, Изабо, француженки, итальянки, японки, Настя, Софья...

       Она.

       Аделия всё также сидела напротив, с каменным лицом, глядя куда-то в сторону. Ника наклонился к ней вновь, что-то шепнув, но в этот раз, она даже не отреагировала. Только пальцы, сжимающие бокал с вином, на мгновение дрогнули.

       Илья смотрел на нее.

       Только на нее.

       — Yes, — сказал он. Громко, четко, чтобы слышали все. — I have.

       Гул тут же прокатился по всему кругу. Кто-то заохал, кто-то засмеялся, кто-то начал перешептываться. Алиса просто подмигнула другу, показывая большой палец. Наумов же рядом толкнул того в плечо.

       — Ooooh, Malinin confessed! — закричал кто-то из французов. — Who is she? Say her name!

       — Rules! — вмешалась Эмбер. — He answered the question — that's it, moving on!

       Аделия не шелохнулась.

       Она всё также сидела, глядя в свой бокал, с абсолютно пустым лицом. Ни удивления, ни интереса, ни злости. Абсолютно ничего, будто и не услышала. Будто речь шла не о ней. Будто его слова пролетели мимо, не задев и не ранив, даже не коснувшись.

       В следующие минуты, Илья сам не заметил, как всё произошло.

       Он просто всё так же сидел в этом чёртовом кругу, смотря, как бутылка крутится снова и снова. Слушал чужой смех, чужие признания, смотрел на эти пьяные поцелуи — и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, тяжёлое, совсем неконтролируемое здравым смыслом.

       Илья, как в тумане, наблюдал за тем, как Ника склоняется к Аделии, что-то шепчет прямо на ушко, а потом его рука накрывает её ладонь. Смело. Открыто. Собственнически. Прямо при всех.

       Тело прошибла крупная дрожь. Внутри всё вспыхнуло, загорелось адским огнём — ревность, злость, отчаяние. А он даже не имел права вмешаться. Не мог отдёрнуть её руку, разжать эти чужие пальцы. Не мог врезать по этому уверенному лицу. Не мог просто увести её за собой, как хотелось.

       Сердцу было плевать на здравый смысл. Сердце рвалось в бой. Но он сидел и смотрел, сжимая телефон в руках так, что аж костяшки побелели.

       А потом она встала — бокал в её руках опустел слишком быстро, и направилась прямиком к бару, грациозно лавируя между сидящими на полу людьми. Бордовый свитер мелькнул в полумраке, волосы качнулись, а кружево на ногах блеснуло в свете ламп.

       Илья поднялся через секунду.

       — Bathroom, — бросил он Максу на вопросительный взгляд и пошёл следом за ней.

       Бар находился в правом углу уютного лобби, всего лишь небольшая стойка с напитками и подопустевшими закусками. Аделия уже стояла там, опершись локтями о стойку, и ждала, пока бармен нальёт ей минеральной воды. Шоколадные волосы закрывали половину лица, но Илья сразу же приметил, что плечи слегка дрожат — то ли от холода, то ли от чего-то ещё.

       Малинин почти бесшумно подошёл к ней сзади. Куда ближе, чем следовало. Куда ближе, чем имел право и как-то рвано прошептал:

       — Аделия.

       Петросян моментально вздрогнула всем телом, будто он ударил её этим тихим, почти беззвучным словом. Обернулась резко, слишком резко, особенно для той, что нет дела — волосы хлестнули по воздуху, и на секунду в её карамельных глазах мелькнуло что-то живое. Удивление? Испуг? Надежда? Но уже через мгновение лицо захлопнулось, становясь привычно-каменным, непроницаемым — той самой маской, которую он видел на экране телефона, когда она искала его на трибунах и не нашла.

       — Чего тебе? — голос холодный, как лед, на котором они катались. Режущий, колючий, чужой до мурашек.

       — Нам надо to talk.

       — Не о чем.

       Она отвернулась — демонстративно, резко — и взяла со стойки тот самый заветный стакан с водой, который только что поставил бармен. Худенькие пальцы дрожали, когда она сжимала стекло. Илья не мог не заметить этого. Секунда, две и аквамариновые глаза уже просканировали детали: как побелели костяшки, как напряглись плечи под мягкой шерстью свитера, как она мимолетно прикусила губу, чтобы не выдать себя.

       Аделия сделала шаг в сторону, чтобы уйти. Сбежать. Спрятаться.

       Но Илья не пустил.

       Шагнул следом, перегородив дорогу и встал прямо перед ней. Теперь между ними не было ничего — только воздух, нагретый её дыханием, только этот проклятый метр, который казался непреодолимой пропастью. Она была такая маленькая в этом бордовом свитере, с этими распущенными волосами и с этим каменным лицом, даже несмотря на высоту каблуков. Такая маленькая и в то же время, недосягаемая.

       — Отойди, — сказала она ровно. Слишком ровно. Идеально ровно, будто репетировала этот тон сотни раз перед зеркалом.

       — I won't. Пока ты не поговоришь со мной properly.

       — Я нормально разговариваю, прекрати этот цирк. Мы поговорили с тобой ещё вчера. В коридоре. Всё сказали. А теперь отойди, Илья.

       Она попыталась обойти его слева. Он снова перекрыл путь. Она шагнула вправо — он снова оказался прямо перед ней. Игра в кошки-мышки, от которой у обоих внутри всё закипало.

       — Адель...

       — Не смей называть меня так.

       Голос дрогнул. Впервые за этот вечер — дрогнул, сломался, давая трещину. В нём наконец появилось что-то живое. Боль.

       — Просто не смей, — повторила она тише, и теперь в голосе послышалась не злость, а мольба. — Ты потерял это право.

       Эти слова ударили под дых сильнее, чем любой удар. Илья почти физически ощутил, как внутри что-то сжимается и ломается, тут же рассыпаясь на тысячи осколков.

       — Я знаю, — выдохнул он. Голос сел, превращаясь в сдавленный хрип. — Знаю, что потерял. Знаю, что не заслужил. But just let me explain. Пожалуйста.

       — Что объяснять? — она подняла на него свои карамельные глаза, и в них впервые за вечер появилась искренняя эмоция. А точнее — боль. Настоящая, неподдельная, человеческая боль. — Что ты не пришёл? Я уже поняла. Что ты выбрал хоккей? Тоже поняла. Что ты через несколько часов после того, как я сказала тебе «не подходи», уже целовался с какой-то блондинкой в клубе?

       Петросян усмехнулась — горько, разбито, почти обреченно. Усмешка тронула блестящие губы, но так и не коснулась глаз. Те оставались мертвыми от всей этой удушающей боли.

       — Я тоже поняла. Фотки видела. Все видели.

       Илья моментально замер. Воздух кончился в лёгких, мир сузился до её заплаканных глаз, до этих слов, которые резали без ножа.

       Она знала. Конечно, она знала. Она всё знала с утра. И весь вечер носила это в себе, улыбалась Нике, делая вид, что ей всё равно, а внутри, наверное, умирала.

       — Это было не то, чем кажется, — сказал он, чувствуя, как слова звучат жалко, беспомощно, почти по-детски. — Это совсем не то...

       — А чем? — перебила она резко, и в голосе прорезалась злость. Наконец-то живая эмоция, а не эта ледяная и такая противная снисходительность. — Чем это было, Илья? Ты пил? Ты танцевал? Ты целовал её? Всё было. Я видела. Я своими глазами смотрела на эти фотографии и видела, как ты её целуешь. Как она виснет на тебе. Как ты её обнимаешь.

       — I didn't...

       — Ты не что? — она почти выкрикнула это ему в лицо, пока в глазах блеснули слёзы. — Не целовал? Не обнимал? Не ушёл бы с ней, если бы она тебя не вывела на улицу? Я не знаю, что было дальше. И знать не хочу!

       — Nothing happened! — вырвалось у него почти криком. — Я ушёл! Я не поехал к ней! Я бросил её там, у клуба, и ушёл!

       — Ушёл? — Аделия снова усмехнулась, но теперь в усмешке была только токсичную горечь. — Молодец. Какой герой. Могу похлопать твоему героизму, надо? Ушёл от одной, чтобы прийти к другой? Или просто пожалел, что фотки слили? Понял, что попался, и решил минимизировать ущерб?

       — No!

       — А что тогда? Что, Илья? — она смотрела на него в упор, и в этом взгляде было всё: боль, обида, злость, отчаяние. — Потому что совесть заела? Потому что понял, что облажался? Потому что эта блондинка не оправдала надежд? Что?

       — Потому что я думал о тебе!

       Слова вырвались сами — громко, резко, почти на всю барную стойку. Мужчина-бармен моментально замер с бутылкой в руке, кто-то из гостей обернулся, но Илья ничего не видел. Только её. Только эти глаза, в которых что-то дрогнуло.

       Аделия застыла.

       Секунда. Две. Три. Время остановилось, растягиваясь резиной и превращаясь в целую вечность.

       — Что? — выдохнула она одними губами. Почти беззвучно.

       — Я думал о тебе, — повторил Илья тише. Голос сел окончательно, превратился в хрип, в шепот, в молитву. — Every fucking second. Даже когда целовал её. Даже когда танцевал. Даже когда пил. Я смотрел на неё — и видел тебя. Я пытался забыться, tried to shut out the pain, но не получалось. Ты была везде. In every sip, в каждом вдохе, в каждом ударе сердца.

       Она смотрела на него во все глаза и в них плескалось слишком многое — непонимание, боль, надежда или может быть даже вера? Илья не мог разобрать, мысли путались.

       — Что у тебя с Никой? — вырвалось у него вдруг. Ревниво, зло, почти грубо. Он не планировал это спрашивать, но вопрос вылетел сам, продиктованный тем адским огнём, который жег его изнутри весь вечер. — What's going on with you two?

       Аделия непонимающе моргнула, совсем сбитая с толку сменой темы.

       — Что?

       — Вы сегодня тодес делали. Вы смеялись. He looks at you like you're... — Илья сглотнул, сжимая кулаки до боли в костяшках. — Будто ты его. Будто у него есть на это право.

       Она смотрела на него долго. Очень долго. Изучала, сканировала, прожигая насквозь. Потом просто покачала головой — устало, почти обреченно.

       — Это не твоё дело.

       — Это моё дело! — вырвалось у него почти криком. — Потому что я...

       Он не успел договорить.

       Потому что шагнул вперёд — резко, отчаянно, уже не контролируя себя. Схватил её за плечи, тут же впиваясь пальцами в мягкую шерсть свитера и прижал к стене.

       Резко. Жёстко. Без права на отступление.

       Аделия успела только ахнуть — тихо, испуганно, почти беззвучно. Упёрлась ладонями ему в грудь, в попытке оттолкнуть, создать хоть какое-то расстояние между ними. Но он не отпускал. Не мог. Если отпустит сейчас — всё рухнет окончательно.

       — Посмотри на меня, — сказал он хрипло. Голос дрожал, срывался, но в нём была та самая Малиновская сталь. — Нормально посмотри. Не сквозь. Прямо.

       Она робко подняла глаза и в них стояли слёзы. Крупные, тяжёлые, готовые упасть в любую секунду. Они делали её глаза огромными, бездонными, такими родными, что у Ильи защемило сердце.

       — Чего ты хочешь, Илья? — мелодичный голос дрожал, срывался, ломаясь на каждом слоге. — Чего ты от меня хочешь? Сказать, что мне больно? Сказать, что я ненавижу тебя за эти фотки? Сказать, что хочу, чтобы ты исчез? Что?

       — I want you to see me, — выдохнул он, приближаясь к ней ещё на сантиметр. — Чтобы ты перестала делать вид, что меня не существует. Чтобы ты сказала мне, что у тебя с ним, и дала мне шанс всё исправить.

       — Зачем?

       — Потому что я...

       Он запнулся. Слова застревали в горле неприятным комом, царапая и не желая выходить. Слишком важные, слишком страшные, слишком настоящие.

       — Потому что ты для меня... — он замолчал, собираясь с мыслями. — I don't know how to explain it. Я никогда такого не чувствовал. Никогда. Ты залезла мне под кожу, в голову, в сердце — и я не могу тебя оттуда вытащить. I don't want to get you out. Я просыпаюсь — и думаю о тебе. Засыпаю — и думаю о тебе. Тренируюсь — и вижу только твоё лицо. You're everywhere. Понимаешь? Везде.

       Она смотрела на него безотрывно, затаив дыхание. Слёзы уже бежали по щекам — две тонкие дорожки, поблёскивающие в полумраке.

       — Я просто... я не могу без тебя, — выдохнул он. — Слышишь? Не могу.

       Илья выдохнул — и поцеловал её.

       Резко, жадно, отчаянно. Вкладывая в этот поцелуй всю свою злость, всю свою боль, всю свою нежность и страх её потери. Всё то, что накопилось за последние дни. Он целовал её так, будто от этого зависела жизнь — наверное, потому что так оно и было.

       Аделия замерла в его руках всего лишь на секунду. Всего на одну бесконечную секунду, в которую Илья успел подумать, что всё кончено, что она оттолкнёт его, ударит и сбежит.

       А потом — ответила.

       Её руки отчаянно вцепились в его толстовку, притягивая как можно ближе и вжимаясь в него почти что всем своим нутром. Её губы двигались в такт его губам — жадно, отчаянно, прощая и проклиная одновременно. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с его дыханием и попадая на губы — солёные, горячие, такие настоящие.

       Илья целовал её и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, живое. То, что он прятал так глубоко, что сам боялся себе признаться.

       Когда же они оторвались друг от друга, оба дышали тяжело. Лбы соприкасались, дыхание смешивалось, а сердца колотились в унисон.

       Аделия смотрела на него снизу-вверх — карие глаза блестели, губы припухли, щёки мокрые от слёз. И в этом взгляде уже не было пустоты. Там было всё то, о чём он только мог мечтать.

       — Ты... — начала она.

       — Я знаю, — перебил он, мягко касаясь губами её лба. — Я идиот. I ruined everything. Я не пришёл. Я целовал другую. I screwed up completely. Но я не могу и не хочу без тебя. Слышишь? Никогда без тебя.

       Она молчала. Долго. Очень долго.

       А потом — положила голову ему на грудь. Просто уткнулась лицом в его толстовку, в ту самую, которая была для него верной броней весь этот вечер, и замерла. Её пальчики всё так же сжимали мягкую ткань на его спине, будто боясь, что он исчезнет.

       Илья прижал её к себе сильнее молниеносно — крепко, до хруста, почти до боли и последнего вздоха. Зарылся лицом в её шоколадные волосы, наконец вдыхая этот забытый аромат ванили, от которого у него каждый раз перехватывало дыхание и закрыл глаза.

       Где-то там, в другом конце лобби, игра продолжалась. Кто-то смеялся, кто-то кричал, а кто-то просто целовался под громкую музыку. Бутылка крутилась, вопросы сыпались, секреты раскрывались.

       А здесь, у стены, в полумраке, стояли двое.

       Один — злой, уязвимый, влюблённый до потери пульса. Вторая — разбитая, но, кажется, готовая дать ему шанс.

       Пока просто шанс, а дальше — посмотрят.