𝒑𝒓𝒆𝒔𝒔𝒖𝒓𝒆 𝒎𝒂𝒌𝒆𝒔 𝒅𝒊𝒂𝒎𝒐𝒏𝒅𝒔

Следующий день выдался сумасшедшим с самого утра.

Илья проснулся рано — привычка, въевшаяся в кровь, не позволяла валяться в постели, даже когда внутри поселился улей. Надоедливые мысли так и роились, жужжали, не давая покоя ни на секунду. Сегодня. Сегодня вечером она выйдет на олимпийский лед в последний раз. Ее произвольная. Ее битва. Ее шанс на медаль.

Он лежал в кровати, глядя в потолок, и прокручивал в голове вчерашнее. Ее мокрые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Ее улыбку, когда она взяла такие желанные, но запретные мармеладки. Ее руки, обвивающие его талию — тонкие, но такие живые, такие настоящие. Запах ванили, который до сих пор, кажется, въелся в его толстовку. Илья на автомате поднес рукав к лицу и глубоко вдохнул. Ваниль. Слабая, едва уловимая, но она была там. Или ему только казалось.

Малинин мягко улыбнулся своим мыслям и тут же нахмурился.

Сегодня у нее произвольная. Сегодня все окончательно решится. Четверные, с которыми она билась как зверь, падая и вставая, падая и вставая снова. Двенадцать падений из семнадцати. Она сказала это так просто, будто речь шла о погоде. А он видел, как она вставала. Видел этот взгляд — злой, упрямый, не желающий сдаваться.

Сегодня она выйдет на лед. И он должен быть там. Без каких-либо отговорок. Он должен всё видеть.

Но сначала — тренировки.

Илья заставил себя встать, наверное, с попытки пятой. Натянул форму сборной, вышел в коридор. Лифт, автобус, арена — все как обычно, привычно, почти механически. Тело двигалось само, но вот мысли... мысли были далеко.

Ледовая арена встретила его привычным холодом, но также и чувством какой-то нервной безысходности. Илья вышел на лед, сделал круг, другой. Надо было работать. Показательные выступления ведь уже через несколько дней, нельзя было терять форму.

Он прыгал, вращался, скользил, как обычно, но перед аквамариновыми глазами стояло совсем другое. Красный пиджак. Карамельные глаза. То, как она кусала накрашенные губы перед стартом.

— Илья, соберись, — крикнул отец с бортика. — Ты где витаешь?

— Here, — отмахнулся Илья. — Everything's fine.

Но это было абсолютной и категорической неправдой.

После льда — зал. Беговая дорожка, силовые, растяжка. Монотонная работа, которая обычно успокаивала, а сегодня только раздражала. Ненароком, но он считал каждую минуту до вечера. До восьми часов. До ее выхода.

В перерыве между подходами Илья и вовсе поймал себя на странной мысли: он хочет, чтобы выиграла именно она. Не Алиса. Не Эмбер. Не кореянки с японками, а она. Его маленькая Аделия.

Это было категорически неправильно, наверное. Алиса ведь его подруга детства, его команда и его страна. Он должен был болеть за нее. Должен был желать золота только ей. Должен...

Но сердце хотело другого.

Илья чувствовал себя самым настоящим предателем. Своих. Команды. Всего, во что верил. Только вот когда он закрывал глаза, он видел совсем не американский флаг и не золотую медаль Алисы. Он видел крошечную фигурку в красном, которая бьет ладонью по льду и всё равно встает. Которая сказала ему «ты не один такой». Которая стояла в дверях с мокрыми волосами и сжимала в руке мармеладки, как последнее чудо света.

Она была своей, то есть стала. Не по флагу, не по паспорту — по чему-то другому. По той пустоте, которую они оба носили внутри. По тому, как они оба умели падать и вставать. По тому, как она смотрела на него — будто единственная видела настоящего.

— Hey, — Максим Наумов плюхнулся рядом на скамейку, вырывая Малинина из тревожных мыслей. — Why do you look so lost?

Илья как-то заторможено вздрогнул, возвращаясь в реальность.

— I'm fine. Just tired.

— Tired, huh? — хмыкнул фигурист, хлопнув Илью по плечу. — Are you going to the hockey game today? Just a reminder, it's the US vs. Slovakia. Semifinals. The tickets are awesome, seats right by the boards.

Илья моментально замер. Точно, сегодня ещё и хоккей, а он совсем и забыл с этим роем мыслей внутри.

— What time?

— Eight o'clock in the evening. It's the perfect way to relax after practice, to watch our guys tear the Slovaks apart. You're coming, right? Me and the guys are getting together, it's going to be awesome.

Восемь вечера.

В это же время начинается женская произвольная.

— I...— Илья запнулся. — I don't know. I have something there.

— What do you have? — Макс рядом прищурился. — Oh, right. Figure skating. Your girls are performing. Alysa, Amber...

— Yeah.

— Well, you'll make it, — Макс пожал плечами с беспечностью человека, будто совсем не понимающего, о чем речь. — Hockey lasts two hours, no more. If you leave early, towards the end, you'll make it to the last five minutes. When are yours competing?

— In the last group.

— There you go! Perfect. You'll watch the first period, then rush over to figure skating. That's it.

Илья задумался и коротко прикинул план действий.

Хоккей начинался в восемь. Если уйти около девяти — девяти тридцати, он точно успеет на разминку последней пятерки. Успеет увидеть ее подготовку и сам прокат. Успеет. Не мог не успеть.

— Okay, — сказал он, как-то невесело усмехаясь. — I'm in.

— Great! — Макс моментально расплылся в счастливой, озорной улыбке. — You'll see, it'll be a historic moment. The US in the final, I can just feel it.

Илья кивнул, но мысли опять были не здесь.

Он успеет. Обязательно успеет.

Он не мог подвести ее и не сдержать слово, особенно, после вчерашнего. Не после того, как она стояла перед ним в этих дурацких шелковых шортах и говорила, что рада, что он есть.

Он будет там.

Должен быть. Он не имел права не успеть.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Хоккейная арена встретила Илью оглушительным ревом.

Он вошел внутрь за пять минут до начала, пробираясь сквозь толпы болельщиков в красно-бело-синих цветах. Люди размахивали флагами, лица были разрисованы, в воздухе витал запах попкорна, пива и общего возбуждения. Макс уже занял места — прямо у борта, откуда было видно каждое движение шайбы, каждый силовой прием, каждую каплю пота, летящую с игроков.

Илья плюхнулся на сиденье, кивнул знакомым ребятам из сборной, которые уже устроились с пивом и огромными порциями начос. Кто-то сунул ему в руку стакан — он даже не посмотрел, что там. Просто сделал глоток, обжигая горло холодной газировкой.

Матч начался.

С первых же секунд стало ясно — это будет битва. Словаки не собирались сдаваться, американцы рвались вперед. Шайба металась от клюшки к клюшке, игроки врезались друг в друга с такой силой, что хруст слышался даже сквозь рев трибун. Илья смотрел на лед, но видел совершенно другое.

Он видел, как она разминается. Как покрывает лаком этот и так идеальный пучок перед зеркалом. Как кусает губы, борясь с накатывающим страхом, а потом красит и поправляет их форму по новой.

Рука сама по себе потянулась к телефону в кармане джинс.

Разблокировать. Открыть диалог с ней. Напечатать: «ты как?»

Палец завис над кнопкой отправки.

Нет. Нельзя. У нее сейчас предстартовый мандраж, она не должна отвлекаться на его сообщения. Она и так нервничает достаточно, он это точно знал. И потом — что он скажет? «я на хоккее, но думаю о тебе»? Это прозвучит как самое настоящее издевательство.

Он поспешно убрал телефон в карман, пока первый период летел незаметно. Американцы забили — арена взорвалась. Илья вскочил вместе со всеми, заорал что-то нечленораздельное, хлопал по плечам рядом сидящих. Но внутри было пусто. Мысли соскальзывали, утекали, возвращаясь к ней.

В перерыве он снова достал телефон.

Экран горел приветливо. Ни одного сообщения.

Она не писала. И не должна была — у нее тренировка, настрой, может эти дурацкие медитация, как у Алисы перед стартом. Но где-то глубоко внутри всё равно жила глупая надежда: вдруг напишет? Вдруг скажет, что тоже думает о нем? Вдруг...

Ничего.

Илья вздохнул, сунул телефон обратно и настырно уставился на лед, где заливалась свежая вода.

Второй период начался с новой силой.

Словаки сравняли счет. Потом снова американцы вышли вперед. Потом опять словаки. Трибуны то затихали, то взрывались, то затихали снова. Напряжение нарастало с каждой минутой. Илья чувствовал его кожей — это было похоже на предстартовое волнение. Только волновался он не о хоккее.

Он посмотрел на часы.

20:47.

Черт. Уже девятый час. Еще немного — и пора будет уходить.

Он почти физически заставил себя сосредоточиться на игре. Хороший матч, правда хороший. Американцы играли зло, агрессивно, красиво. Если они выиграют — это будет исторический момент. США в финале Олимпиады по хоккею. Об этом будут говорить годами.

Илья безусловно хотел это видеть. Хотел разделить этот момент с командой, с Максом, со всеми. Но где-то в груди пульсировало другое желание, почти животное.

Уйти. Бежать. Быть там.

Он снова посмотрел на часы.

20:52.

Еще немного. Вот сейчас словаки сменятся, будет пауза, и он...

На льду завязалась драка.

Двое — американец и словак — сцепились, сбросили перчатки и начали молотить друг друга кулаками. Трибуны взревели с новой силой. Илья вскочил, заорал вместе со всеми, но внутри похолодел.

Драка. Сейчас будет удаление. Потом большинство. Потом игра затянется.

20:55.

Он должен уйти. Прямо сейчас, но американцы получили численное преимущество. Пять на три. Отличный шанс забить. Макс тряс его за плечо, орал в ухо: «Смотри, смотри! Сейчас будет гол!» и Илья смотрел.

Американцы возили шайбу в зоне словаков, попытались пробить — вратарь поймал. Еще бросок — мимо. Еще — штанга. Трибуны стонали, хватались за головы, молили о голе.

21:02.

— Max, I have to go, — сказал Илья, вставая.

— What? Now! Now they're going to score! Sit down, Malinin!

Илья сел и американцы забили уже через тридцать секунд.

Арена взорвалась почти что фейерверком эмоций. Макс повис на нем, орал, тряс, смеялся. Илья обнимал его в ответ, хлопал по спине, улыбался, но внутри нарастала уже самая, что ни на есть настоящая паника.

21:07.

Илья рванул к выходу, пробиваясь сквозь ликующие толпы. Люди обнимались, кричали, пили пиво прямо в проходах. Он лавировал между ними, извинялся, толкался, почти бежал.

Вылетел на улицу пулей — и понял, что до арены фигурного катания ехать минимум двадцать минут. Если повезет с транспортом. Если пробок нет. Если... Слишком много если.

Он бежал к остановке шаттлов, молясь почти всем богам, чтобы успеть.

В самом транспорте было полно народу — такие же болельщики, возбужденные, счастливые, обсуждающие игру. Илья вымотано вжался в угол, смотря на часы каждые тридцать секунд.

21:15. 21:18. 21:22.

Послав всех и вся к чёрту, он открыл трансляцию прямо на телефоне. Женская произвольная — последняя разминка уже вышла на лед, и она была там. Прямо сейчас, в эту конкретную минуту. Совершенно одна, без него.

— Shit, shit, shit, — шептал он одними губами, сжимая телефон так, что костяшки побелели.

Шаттл полз почти что черепашьим шагом. Миланские улицы были забиты машинами, фонари слепили глаза, где-то сигналили, где-то смеялись. А он сидел и смотрел, как тают минуты.

21:28. Первая из последней пятерки вышла на лед, кажется, грузинка.

Илья в абсолютном ужасе зажмурил свои глаза и тут же представил ее за кулисами. Как она поправляет то самое красное платье из видео, которое он так сильно мечтал увидеть в живую. Как дышит глубоко, рвано, пытаясь успокоить трепещущее сердце. Как думает о том, что найдет его на трибуне — и... и не найдет, потому что он, мать его, не успевает.

Шаттл дернулся и остановился. 21:35.

Илья не вышел.

Он просто сидел, намертво вцепившись в телефон, и смотрел, как на экране разворачивается то, что он должен был видеть своими глазами. Должен был. Обещал.

— Stai uscendo? — кто-то тронул его за плечо.

Илья поднял свои аквамариновые глаза. Пустой шаттл, только водитель смотрит в зеркало заднего вида с недоумением.

— Mi scusi, — выдохнул он единственное, что знал на итальянском и вывалился наружу.

Ноги почти сразу же подкосились. Он сделал несколько шагов в сторону и просто сел на бордюр. Прямо там, у остановки, не видя ничего вокруг. Холодный камень под ним, холодный воздух вокруг, холодный телефон в руках. Он даже не побежал дальше. Зачем? Она через несколько секунд появится на льду. Через минуту начнется ее прокат. Он не успеет. Ни за что не успеет.

Малинин просто сидел, разбиваясь на тысячу осколков и смотрел.

Пальцы дрожали так сильно, что он едва удерживал телефон. Запотевший экран, блики уличных фонарей, гул проезжающих машин — все исчезло. Остался только маленький светящийся прямоугольник в его руках, где сейчас решалась ее судьба.

Наконец камера скользнула по льду — и он увидел ее.

Красное платье вспыхнуло на экране, будто сигнальный огонь, будто предупреждение, почти что крик. Оно горело алым пламенем на белом льду, переливалось под софитами, струясь и обтекая ее маленькую, но такую привлекательную фигуру. Короткие рукава, чуть приоткрытая спина и эти красные перчатки на тоненьких пальцах — она была в нем невероятной. Потрясающей. Самой красивой из всех, кого он когда-либо видел.

Камера дала крупный план.

Волосы вновь были собраны в идеальный пучок. Тот самый лакированный пучок, который он запомнит навсегда — ни одной выбившейся прядки, только гладкая линия затылка, открывающая почти лебединную шею. Он видел каждую деталь: как блестят шоколадные локоны в свете ламп, как переливаются тени на висках, как выступает хрупкий позвонок, когда она наклоняет голову.

Глаза. Она вновь сделала макияж — яркий, сценический, но более элегантный. С черными стрелками, которые делали взгляд почти кошачьим и с длинными ресницами, отбрасывающими тени на скулы. Губы — алые, яркие, идеально очерченные. Она была готова к своей финальной битве и была совершенна в этом.

Минута, камера взяла план покрупнее и вот, Аделия уже стояла у бортика, слушая Глейхенгауза. Кивала. Дышала глубоко, пытаясь успокоить сердце, пока руки нервно сжимали пластиковый бортик. Илья видел, как под полупрозрачной алой тканью побелели костяшки.

А потом она подняла свои карамельные глаза и посмотрела на трибуны.

Малинин отчётливо видел это на маленьком экране своего телефона — как ее взгляд скользит по рядам, по лицам, по темным пятнам зрителей. Медленно. Тщательно, в поисках кого-то особенного. Камера поймала это движение зрачков идеально, этот отчаянный поиск.

Она правда искала его и сердце Ильи пропустило сокрушительный удар.

Он смотрел, как надежда в ее глазах плавно сменяется растерянностью. Потом, как растерянность становится пониманием. Как понимание превращается в пустоту.

Пустоту.

Глаза, которые ещё вчера горели, когда она смотрела на него в коридоре, когда брала мармеладки, когда говорила «ты хороший», — погасли. Прямо там, на экране его телефона, он видел, как гаснет свет в ее душе.

Аделия моргнула и тут же опустила свои глаза ко льду. Поправила платье — машинально, не глядя, а потом оттолкнулась от борта и поехала прямо на центр катка.

— No, — выдохнул Илья одними губами. — No-no-no...

Музыка началась.

Аделия двигалась по льду — пластично, страстно, отдавая каждое движение любимой мелодии. «Yo Soy Maria». Ее танец, ее история, ее боль, ее душа, развернутая нараспашку перед тысячами людей. Она скользила, вращалась, жила на этом льду, пока Илья просто затаивал дыхание, сидя где-то на улицах почти ночного Милана.

Тот самый злополучный четвертной. Петросян разогналась — длинная дуга, набор скорости, толчок...

Илья зажмурился. Открыл глаза через секунду — и увидел.

Падение. Это гребаное падение.

Такое жесткое, почти плашмя. Удар об лед, от которого у него свело зубы и заныло где-то в позвоночнике. Малинин физически дернулся на бордюре, будто это его тело сейчас лежало на холодной белой поверхности, будто это его кости приняли на себя всю тяжесть падения. Мимо проходили люди, кто-то обернулся, кто-то засмеялся — он не видел.

Аделия лежала секунду. Две. Три.

А потом поднялась.

Встала. Отряхнулась. Поправила это идиотское, красное, прекрасное платье. И поехала дальше, будто ничего не случилось. Будто падение на Олимпиаде — это просто досадная помеха, а не крушение надежд.

Именно в этот момент, у Ильи внутри что-то окончательно оборвалось.

Он видел, как она продолжает программу — как делает тройной аксель, чисто, идеально, будто мстя льду за свое падение. Как борется, как выгрызает каждое движение зубами, как не сдается. Но в каждом ее жесте чувствовалась та самая пустота. Та, что моментально поселилась в глазах, когда она не нашла его на трибунах.

Он не был там. Он не пришел.

А она падала этот проклятый четвертной без него.

Программа закончилась также быстро, как и началась.

Аделия замерла в финальной позе, тяжело дыша и глядя в одну точку. Потом поклонилась. Медленно, устало, будто сил уже не осталось, даже на такое простое действие, а затем выдохнула.

Илья видел это до издевательства отчётливо — как она выдохнула, разбито, почти обреченно, и махнула рукой. Коротким, почти незаметным движением. Будто говорила: «плевать». Будто говорила: «все кончено». Будто говорила: «тебя нет, и ничего уже не важно».

Он почувствовал, как по щеке скатывается что-то мокрое. Наверное, слеза. Одна, но до невозможности соленая.

Трансляция продолжилась, только вот будто в замедленной съемке. Илья видел, как она молча сошла с катка, переговаривая с тренером и натягивая пластиковые чехлы на лезвия коньков. Видел, как она устало опускается на диванчик в зоне «Kiss and Cry», сжимая какую-то дурацкую плюшевую игрушку, пока судьи выставляли свои оценки.

Он всё видел и ненавидел себя за это.

В один момент, когда трибуны на арене защебетали и стало слишком громко, Аделия опустила свои карамельные глаза на табло — и Илья заметил, как в ее лице что-то неминуемо меняется. Недоумение? Может неверие?

Он зарылся свободной рукой в волосы, вздохнул и перевёл взгляд на низ своего экрана. Аделия Петросян — произвольная программа: 141,64. Сумма: 214,53 балла.

Промежуточное второе место, несмотря на падение и этот тонкий риск с четверным. На данный момент, она была лучше всех, кроме Эмбер, которая выдала прокат жизни, после провала в короткой. Наверное, можно было порадоваться, только вот впереди еще четыре участницы. Японки и его Алиса. Проклятье.

Секунды перетекали в минуты, Аделия смотрела на табло с абсолютно пустым лицом. Ноль эмоций. Ни радости, ни разочарования — ничего. Будто это не ее результат, будто это происходит не с ней, будто сейчас она проснётся и уже тогда, по-настоящему выйдет на лёд.

Илья, как никто, понимал этот взгляд. Это была защита. Способ не сломаться, когда внутри все горит.

Она ушла из зоны «Kiss and Cry», даже не взглянув на трибуны.

Малинин же мог просто смотреть, как ее маленькая фигурка в красном платье исчезает за кулисами, и чувствовать, как внутри разверзается нешуточная пропасть. Холодная, черная, бесконечная. Такая же, как после его собственного проката. Только в сто раз хуже, потому что это был не его провал. Это было его предательство.

Он обещал ей. И не пришел.

Трансляция продолжалась. Тиба вышла на лед — красивая, собранная, техничная. Илья смотрел на экран невидящими глазами, но цифры вползали в сознание, врезаясь в память, как нож.

217,88

Третья.

Илья смотрел на эти цифры так, будто они были выжжены не на табло, а прямо у него под кожей, на внутренней стороне век. Они горели там адским пламенем, почти пульсировали, впиваясь в мозг раскаленными иглами. Третья. Пока еще третья. Но впереди еще две японки и Алиса, и он уже знал, чем это кончится. Знал, потому что чувствовал кожей — этот вечер не принесет ей ничего, кроме боли.

Малинин больше не мог сидеть.

Он поднялся резко, почти рывком — так, что прохожая женщина рядом с остановкой шарахнулась куда-то в сторону, что-то испуганно пробормотав по-итальянски. Илья даже не обернулся. Телефон скользнул куда-то в карман джинсов. Экран погас, но картинка продолжала гореть изнутри, прожигая дыру в подкладке кармана, в бедре, в душе. Она смотрела на трибуны. Она искала его, и она не нашла. А он сидел здесь, на этом холодном бордюре, с теперь уже разряженным телефоном и разряженной совестью, и тупо смотрел на то, как гаснет свет в ее глазах.

Илья пошел. Не побежал — именно пошел, быстро, почти механически, будто ноги двигались сами по себе, отдельно от тела и сознания. В голове стучал только один ритм, одно слово, его новое, и такое личное проклятие: опоздал, опоздал, опоздал, опоздал. С каждым шагом оно вбивалось в асфальт, в бетон, в ступни. Он опоздал. К ней. К ее доверию. К моменту, который нельзя будет вернуть никогда.

Фигурная арена встретила его совсем другим шумом. Не таким диким, как хоккей. Здесь звук был натянутым, тонким, как струна перед тем, как лопнуть. Воздух вибрировал от напряжения, от тысяч затаенных дыханий, от надежд, висящих на волоске. Когда он влетел внутрь — пропуская контроль, хватая ртом воздух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, — на льду уже была Алиса.

Он замер недалеко от прохода. По лицам зрителей было понятно всё. Никто не закрывал глаза, никто не хватался за голову. Люди сидели, вытянувшись вперед, с тем редким выражением лица, которое бывает только когда понимаешь: ты видишь историю. Идеальный прокат. Момент, который будут вспоминать годами. Алиса прыгала чисто, без колебаний, без спасительных полуоборотов, без той обреченной дрожи, которая бывает, когда страх побеждает. Музыка разливалась по арене холодной, выверенной силой.

Илья медленно опустился на свободное место в углу трибуны. Он смотрел на лед, но не чувствовал ничего. Абсолютная пустота. Вакуум. Черная дыра там, где должны быть эмоции. Он смотрел на подругу, которая делала прокат жизни, и внутри не было ни гордости, ни радости, ни облегчения. Только эта ледяная, выстуженная пустота. Потому что где-то там, в этой же арене, всего несколько минут назад, совсем другая девушка в красном платье искала его глазами. И не нашла.

Финальная поза Алисы — и зал взорвался. Илья же даже не вздрогнул. Люди вокруг вскакивали, кричали, обнимались, плакали. Кто-то тряс его за плечо, орал что-то нечленораздельное, а он кивал, не слыша. На табло вспыхнули цифры: 226,79. Сумма — выше всех, выше, чем у Эмбер, выше, чем у Тибы. Недосягаемо. Золото. Олимпийское золото для США, для команды, для Алисы, которая была ему подругой столько лет.

Камера поймала Малинина на трибунах почти сразу. Кто-то ткнул его в бок, зашипел: улыбайся, там камера. Илья автоматически растянул губы. Улыбка вышла кривой, натянутой, неестественной. Он помахал рукой, кивнул, даже поднял большой палец вверх — мол, всё отлично, мол, мы чемпионы, мол, смотрите, какой я счастливый. Аквамариновые глаза смотрели в объектив спокойно, почти счастливо. Внутри же было пусто. Абсолютно. Кристально. Безнадежно пусто.

Камера ушла, переключилась на других. Илья сразу опустил руку, спрятал лицо в ладонях на секунду, потом заставил себя смотреть дальше. Он знал, что сейчас считают общий итог. Знал, что после этого всё станет окончательно. На лед вышла Каори — японская легенда ошиблась, падение, потом еще неточность. Зал ахнул, потом захлопал, поддерживая. Ее база и запас из короткой всё еще держали ее на плаву. Серебро. Она возьмет серебро. Потом Ами — чисто, аккуратно, без риска. Бронза. Эмбер тоже не вытянула — Илья видел, как его подруга по команде стояла у бортика с побелевшим лицом. Она осталась вне пьедестала.

А Аделия... Никогда его Аделия медленно сползала вниз по таблице. Илья следил за этим, как загипнотизированный. Каждое новое имя, каждая новая оценка — как удар под дых. Третья. Четвертая. Пятая. Шестая. Шестая. Он перестал смотреть. Просто зарылся пальцами в волосы, сжимая платиновые пряди так сильно, что кожа на голове заныла, запульсировав болью. Он сидел, сгорбившись, локти на коленях, взгляд в пол, и сжимал, сжимал, сжимал волосы, будто хотел вырвать их с корнем.

Шестая. После всего. После ее борьбы, после ее двенадцати падений из семнадцати на тренировках, после ее упрямства, с которым она вставала, после ее взгляда на трибуны, полного надежды. Шестая. С разницей в несколько балов от той же бронзы. С разницей в одно падение. С разницей в его отсутствие.

Малинин чувствовал, как горло перехватывает спазмом. Не от слез — от ярости. Дикой, нечеловеческой ярости на самого себя. Он мог быть там. Мог сидеть в первом ряду. Мог, когда она подняла глаза, хотя бы кивнуть ей. Мог стать тем якорем, за который она держалась бы в самые страшные секунды на льду. А он выбрал шайбу. Дурацкую шайбу полуфинала. Драку и результат 6:2 на табло.

Стало настолько обидно, что Малинин почти засмеялся. Горько, хрипло, беззвучно. Где-то внутри, в самой глубине, что-то смеялось над ним. Над его идиотским выбором, над его уверенностью, что он успеет, над его проклятым «еще немного». Алису уже окружили камеры. Флаг, гимн, объятия. Она плакала, смеялась, целовала медаль. Эмбер обнимала ее, тоже в слезах. Кто-то из тренеров махал рукой, подзывая к пьедесталу.

Камера снова и снова скользила по трибунам — и вновь выхватила его. Оператор явно хотел показать реакцию американских спортсменов на историческое золото. Илья поднялся, выпрямился, заставил себя улыбнуться широко, открыто, по-американски. Хлопал ритмично, громко, как надо. Улыбался всеми тридцатью двумя зубами. И чувствовал, как где-то внутри, в самой глубине, что-то кричит. Кричит так, что закладывает уши. Кричит ее имя. Кричит, что он предатель. Кричит, что доверие — это не медаль, его не выиграть снова.

Шестая. Слово било в виски, как молот. Шестая. Шестая. Шестая. Ему хотелось ударить кулаком в бетонную стену, разбить руки в кровь, чтобы физическая боль заглушила эту. Хотелось спуститься в подтрибунку, найти ее, упасть перед ней на колени и умолять о прощении. Хотелось вернуться на час назад, на два, на целый день. Выключить этот чертов хоккей, послать Макса, сесть в первый шаттл, быть там. Просто быть. Но время не возвращается. Никогда.

Гимн США звучал под сводами арены — мощный, торжественный, величественный. Люди вокруг пели, кто-то вытирал слезы, кто-то обнимал соседей. Он стоял. Руки по швам, взгляд в одну точку, губы сжаты. И чувствовал, как внутри него рушится что-то гораздо большее, чем олимпийский результат. Что-то хрупкое, невесомое, бесценное. То, что она протянула ему в коридоре. То, что светилось в ее глазах, когда она смотрела на мармеладки. То, что она вложила в слова «я рада, что ты есть».

Это было не ее поражение. Это было его. Целиком и полностью, без оправданий, без смягчающих обстоятельств. Он предал ее доверие, разбил его вдребезги, и теперь собирать осколки придется самому. Если она позволит. Если она вообще захочет его видеть.

Когда церемония закончилась, трибуны почти сразу же начали пустеть. Люди выходили, обсуждая прокаты, переживая эмоции, строя планы на вечер. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто устало брел к выходу. Илья не двигался. Сидел, смотрел на лед, который уже начинали заливать. Машина ползала по кругу, оставляя за собой ровную гладкую поверхность. Белая. Пустая. Чистая. Как ее взгляд после того, как она не нашла его.

Глаза жгло. Не от слез — от напряжения, от бессонницы, от всего сразу. Он провел ладонью по лицу, будто стирая маску. Ту самую, которую надел для камер, которую носил весь вечер и под которой никто не видел правды. Он её подвел, жестоко и так нелепо. Пришел, когда уже было не нужно. Когда она уже не ждала и всё кончилось. Когда ее пустота уже крепко застыла в карамельных глазах на последующие месяца, а может годы.

Мимолётно, Малинин вдруг понял простую, страшную вещь, от которой стало по-настоящему холодно: медаль можно было выиграть снова. Через четыре года, через год, через месяц. Можно поднять ее над головой, плакать от счастья, слушать гимн. Доверие — нет. Если его разбить, его уже не склеить. Можно собрать осколки, можно прижать их друг к другу, но шрамы останутся. Трещины останутся. И свет сквозь них будет проходить иначе.

Он сделал это. Он разбил. И от этой мысли стало так невыносимо больно, так пусто, так черно, что он на секунду зажмурился, неосознанно сжимаясь всем телом, будто действительно хотел перестать существовать. Раствориться, исчезнуть, не быть. Чтобы не чувствовать этой боли, чтобы не знать, что он сделал.

Но он просто сидел. И дышал. Воздух входил и выходил, механически, без участия сознания. Сердце билось, хотя ему хотелось остановиться. Легкие работали, хотя хотелось закричать. Илья сидел на пустеющей трибуне, смотрел на заливаемый лед и понимал: впереди — разговор. Которого он боится больше любого четверного, больше падения, больше восьмого места, больше всего на свете. Потому что в этом разговоре ему придется смотреть в ее глаза. В те самые, которые погасли на экране его телефона. И видеть там то, что он сделал.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Илья не помнил, как оказался в подтрибунке. Ноги принесли сами — старый спортсменский инстинкт, знающий, где искать тех, кто тебе нужен. Он бродил по пустеющим коридорам, вдоль закрывающихся дверей, мимо уставших волонтеров, мимо счастливых японок с цветами, мимо журналистов, которые уже брали интервью у призеров.

Он искал её.

Сердце колотилось где-то в горле, заглушая шаги, заглушая голоса, заглушая здравый смысл и всё вокруг. Он не знал, что скажет. Не знал, как посмотрит в глаза. Знал только, что должен. Обязан. После всего, что сделал.

Коридоры становились все тише, все пустыннее. Основная масса людей уже перетекла в микст-зону, на пресс-конференции, в фан-зоны. Здесь остались только те, кто не хотел быть на виду. Те, кому нужно было побыть одним.

Он завернул за угол — и замер.

Она стояла у двери раздевалки, уже в огромной пухлой куртке с символикой AIN. Лёгкий пуховик был ей велик размера на три — скрывал все, прятал от мира, делая её еще более хрупкой и беззащитной. Светло-бирюзовая, почти бесформенная, она довольно сильно контрастировала с тем, что было под ней всего час назад. С тем красным платьем, в котором она горела заживо на льду.

Аделия поправляла молнию — пальцы дрожали, не слушались, и всё никак не могли попасть в бегунок. Она нервно дергала его раз, другой, третий — безуспешно. И вдруг просто замерла, опустив руки и уставившись в стену.

Илья отчётливо видел её профиль.

Заплаканные глаза — опухшие, красные, с размазанной тушью, которая черными дорожками стекала по щекам. Но она не вытирала. Губы — алые еще час назад, идеально очерченные, теперь были искусаны в кровь, помада размазалась, стерлась, оставаясь только по краям неровными пятнами. Аделия явно кусала их неоднократно сегодня, когда сдерживала слезы. Когда пыталась не развалиться на части.

И она не развалилась. Но было видно, чего ей это стоило. Каждое движение давалось с трудом, будто она тащила на себе неподъемный груз. Пальцы все еще дрожали, когда она пыталась справиться с молнией на куртке, но она не позволяла себе остановиться. Держалась. Стискивала зубы и держалась, хотя внутри, Илья знал это точно, все кричало и рвалось на части.

— Аделия, — выдохнул он.

Тише, чем шепотом. Почти беззвучно. Только робкое движение губ, только воздух, который едва коснулся голосовых связок. Но она услышала. Услышала через гул собственной боли, через шум в ушах, через это оглушительное одиночество, в которое она проваливалась.

Она замерла. Всем телом, будто превращаясь в камень, в статую, в ледяное изваяние. Даже дыхание, кажется, остановилось. Медленно, очень медленно, с усилием, будто шея налилась свинцом, она повернула голову.

Их взгляды встретились.

Илья почувствовал, как земля уходит из-под ног. Как бетонный пол коридора превращается в зыбучий песок, затягивающий, убивающий, почти уничтожающий.

Глаза, которые он помнил теплыми. Карамельными. Светящимися. Те самые глаза, что смотрели на него с нежностью, когда она брала мармеладки. Те самые, что смеялись, когда она говорила «ты странный». Те самые, что доверчиво заглядывали в его душу в коридоре отеля, когда она стояла перед ним в шелковой пижаме и с мокрыми волосами.

Сейчас они были мертвы.

Красные от слез. Опухшие, воспаленные. И пустые. Абсолютно, кристально, бесповоротно пустые. В них не было злости — злость требует сил, требует эмоций. Не было обиды — обида тоже чувство. Не было ничего.

Только пустота.

Пустота, которая оказалась хуже любой ненависти. Потому что ненависть можно было бы пережить, можно было бы попытаться перебороть. Пустоту — нельзя. Она просто была. И она говорила громче любых слов: ты для меня больше не существуешь.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

Голос севший, хриплый, чужой до мурашек. Она говорила и будто не дышала — слова выходили сами, механические, безжизненные, без участия души. Будто включался автопилот, потому что настоящая она была где-то глубоко внутри, свернувшись в комок и пытаясь выжить.

— Я... — Илья запнулся. Слова застряли в горле колючим комом, царапали гортань, не желали выходить. — Я искал тебя. Я хотел...

— Зачем?

Одно слово. Одно гребаное слово, которое разбило его вдребезги. Легко, будто он был сделан из тончайшего стекла. Будто не было ничего проще, чем уничтожить его этим ровным, пустым тоном.

Она смотрела на него и не видела. Совсем. Будто он был пустым местом. Будто тех ночных разговоров, когда они не спали до четырех утра и писали друг другу глупости, не было. Будто тех дней в коридоре, когда она улыбалась ему первой, не существовало. Будто касаний, когда их пальцы переплетались, а он целовал ее холодные руки, чтобы согреть, — никогда не случалось.

Будто мармеладок, этих дурацких, разноцветных, счастливых мармеладок, которые она сжимала в кулаке как последнее чудо света, не было в природе.

— Я хотел извиниться, — выдохнул он, и голос его дрожал, срывался, ломался. — Я должен был быть там. Я обещал. И я... я не пришел. Я про...

— Не надо.

Она перебила резко, почти грубо. Отвернулась, снова дернула молнию на куртке — та вновь не поддалась, заела, будто весь мир сговорился против нее сегодня. Аделия выдохнула, зажмурилась на секунду — Илья видел, как дрогнули ресницы, как напряглись скулы, — а потом снова повернулась к нему. Лицо снова было пустым. Снова маской.

— Не надо извиняться, Илья. Правда.

Он моргнул, не понимая. Не веря. Как это — не надо? Как можно не извиняться за такое?

— Я сама дура, — сказала она тихо. Спокойно. Страшно спокойно, будто говорила о погоде или о расписании тренировок. — Я дала личному запудрить себе мозги перед самым важным стартом в жизни. Думала о тебе, когда нужно было думать о прыжках. Искала тебя глазами, когда нужно было смотреть на лед. Я сама виновата. Не ты.

Каждое слово вбивало гвоздь в его сердце. С каждым словом он чувствовал, как внутри что-то умирает, отмирает, отваливается кусками. Потому что она брала на себя его вину. Потому что она защищала его — его! — от самого себя.

— Нет, — мотнул он головой. Резко, почти истерично. — Ты не понимаешь. Я должен был...

— Ты ничего не должен, — перебила Петросян снова. И в этом «ничего» было столько горечи, столько боли, что у него свело скулы. — Ты спортсмен. У тебя свои дела, свои друзья, свои планы. Свой хоккей. Я все понимаю, правда.

Она говорила это так ровно, так спокойно, что ему становилось физически страшно. Холод пробирал до костей. Если бы она кричала, если бы била его кулаками в грудь, если бы рыдала в голос — было бы легче. Это было бы честно. Это было бы по-человечески.

Но это ледяное спокойствие, эта выстуженная пустота в карих глазах убивали его куда сильнее любого крика. Потому что это значило, что ей уже все равно. Что она уже перегорела. Что он для нее — просто чужой человек в коридоре.

— Алису поздравь от меня, — добавила она еле слышно, поправляя лямку сумки на плече. Сумка все время сползала, и этот маленький бытовой жест среди всего этого кошмара казался чем-то нереальным. — Она заслужила. Красиво откатала, чисто. Молодец.

— Аделия, прошу...

— Ты тоже заслужил свое восьмое место, кстати, — горькая усмешка тронула искусанные губы, но так и не дошла до глаз. Те оставались мертвыми. — Мы оба заслужили то, что получили. Я — шестое место и падение. Ты — свое восьмое и хоккей с друзьями. Все честно. Все так, как и должно быть.

Она развернулась, чтобы уйти. Чтобы исчезнуть из его жизни так же внезапно, как ворвалась в нее несколько дней назад.

— Нет! — Илья шагнул вперед, схватил ее за руку выше локтя. Пальцы сомкнулись на мягкой ткани куртки, под которой чувствовалась такая знакомая, такая родная тонкость ее руки. — Постой. Пожалуйста.

Аделия замерла. Не сразу, через силу, будто каждое мгновение этого промедления причиняло ей физическую боль. Посмотрела на его пальцы, сжимающие ее руку. Долго. Пристально. Будто видела впервые. Потом медленно, очень медленно подняла глаза.

— Отпусти.

Голос дрогнул впервые за этот разговор. В нем появилось что-то живое — боль. Настоящая, неподдельная, человеческая боль. И это было почти облегчением — видеть, что она еще чувствует. Что она еще живая.

— Я не могу, — выдохнул он обреченно. Голос сел окончательно, превращаясь в хрип. — Я не могу просто так... Ты мне важна. Ты правда важна. Я думал о тебе каждую секунду, даже когда сидел на этом дурацком хоккее. Каждую гребаную секунду. Я смотрел на лед, а видел тебя. Я слышал не шайбу, а твой голос. Я...

— Ты думал обо мне, — повторила она. Пусто. Ровно. Безжизненно. — Но не пришел.

Это был приговор. Окончательный. Без права на апелляцию.

— Я...

— Ты обещал, Илья. — её голос дрогнул снова, но уже сильнее. — Ты посмотрел мне в глаза. Прямо вот так, — она подняла на него взгляд, и на секунду в нем мелькнуло что-то живое, что-то настоящее, — И сказал: «Я буду на трибунах». А я поверила. Глупая, наивная дура, поверила. Думала, что хоть кто-то будет там именно для меня. Не для Алисы, не для сборной, не для медалей, не для флага. Для меня. Просто для меня. А ты выбрал хоккей.

— Я не выбирал! — вырвалось у него почти криком. — Я думал, что успею! Я специально рассчитал время, я хотел уйти после первого периода, но эта драка, этот гол... Я думал, что еще есть время, что я успею, что...

— Но не успел.

Три слова. Три пули. В упор.

Она выдернула руку. Резко, с силой, которой он в ней не подозревал. Освободилась от его хватки, будто скидывая последние кандалы.

— Не подходи ко мне больше, — сказала тихо. Твердо. Окончательно. — Пожалуйста.

И пошла.

Илья стоял, не в силах двинуться с места. Смотрел, как ее маленькая фигурка в огромной куртке удаляется по длинному, бесконечному коридору. С каждым шагом она становилась все меньше, все дальше, все недосягаемее. Куртка была ей велика, скрывала идеально, делая силуэт почти невидимым. Скрывала от него.

У самого поворота она споткнулась. Остановилась на секунду, оперлась рукой о стену.

И он увидел.

Плечи дрогнули. Один раз. Второй. Третий. Она плакала.

Не оборачиваясь. Не показывая ему. Просто стояла, уткнувшись лбом в холодную стену, и плакала — беззвучно, содрогаясь всем телом, пытаясь не издать ни звука.

Илья рванул было за ней — и замер на полпути.

Она сказала: не подходи.

Она сказала это грёбаное: пожалуйста.

И он сделал шаг назад. Потом еще один и еще. Прислонился спиной к стене и сполз по ней на пол, утыкаясь лицом в ладони и замирая.

Где-то вдалеке, за поворотом, плакала девушка, которую он безжалостно предал, а он тупо сидел в пустом коридоре и теперь уже не имел права даже подойти.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Он не помнил, как оказался в клубе.

Был час ночи, а может, уже два — Илья потерял счет времени где-то между третьим и четвертым шотом. Кто-то тащил его за руку, кто-то кричал на ухо, что сегодня исторический день, что Алиса — легенда, что США в финале, что надо праздновать, надо пить, надо жить.

И он подчинялся этому. Механически. Автоматически и так бездумно.

Популярная музыка долбила так, что вибрировали ребра. Басы пульсировали в груди, заглушая стук глупого сердца. Неоновые огни вспыхивали и гасли, выхватывая из темноты чужие лица, чужие улыбки, чужие тела. Кто-то обнимал его, кто-то хлопал по плечу, кто-то протягивал очередной стакан.

И Илья пил.

Виски, текила, еще виски — он перестал различать вкус после пятого стакана. Горечь во рту смешалась с горечью внутри, и это было почти облегчением. Почти. Потому что когда алкоголь заливал мозг, когда сознание мутнело, когда мысли переставали складываться в слова — тогда становилось чуть легче.

Тогда он переставал видеть ее карие глаза.

Алиса была где-то в центре зала, танцевала на столе, размахивала золотой медалью, крича что-то счастливое. Эмбер и Изабо смеялись рядом, снимая всё на телефон, и обнимая всех подряд. Макс и Эндрю Торгашев орали песни, которых даже не знали, и всё тащили Илью в общий круг.

Малинин шел. Танцевал. Улыбался. Поднимал стаканы.

И чувствовал, как внутри что-то умирает.

Два часа ночи сменились тремя. Три — четырьмя. Время текло вязко, как патока, как тот алкоголь, что обжигал его горло вот уже который раз за ночь. Илья перестал считать, перестал думать, перестал чувствовать.

Почти.

Потому что стоило хоть на секунду закрыть свои глаза — и перед ними вставала она. Красное платье. Пустые глаза. Слезы, водопадами бежащие по бледным щекам.

Каждый раз одно и тоже. Каждый раз он открывал глаза и тянулся за новой порцией.

— Ehi, bel ragazzo, — чей-то голос вынырнул из грохота музыки. — Why are you so sad?

Илья повернул голову. Блондинка. Высокая, длинноногая, с идеальной укладкой, улыбкой и в слишком коротком коктейльном платье. Красивая, но такая чужая.

— I'm not sad, — сказал он. Голос прозвучал до смешного хрипло, чуждо.

— Then what are you? — она приблизилась почти вплотную, обвивая руками его шею. Пахло от нее сладко — приторно, химически, не ванилью. — Let's go dance.

Секунда, и Илья позволил увести себя в толпу.

Они танцевали. Близко. Слишком близко. Ее руки скользили по его плечам, по груди, по спине. Она прижималась, совсем не стесняясь взглядов и что-то бесконечно шептала на ухо, смеяясь. Только вот Малинин смотрел на нее и видел совсем другую. Длинные каштановые волосы. Карамельные глаза. И улыбку. Это почти детскую, счастливую улыбку, когда она брала чёртовы мармеладки.

— Where are you? — блондинка щелкнула пальцами перед его лицом. — Hey, come back.

— I'm here, — соврал он.

Она лишь повела бровью, усмехнувшись и решительно притянула его для поцелуя.

Илья позволил.

Губы чужие, незнакомые, пахнущие вишневым ликером. Горячие ладони, так откровенно скользящие по его телу. Высокая женская фигура, прижимающаяся в такт музыке. Он целовал ее и чувствовал только пустоту. Ничего. Ноль. Абсолютный вакуум, потому что единственные губы, которые он хотел целовать, сейчас были искусаны в кровь и шептали ему: «Не подходи».

Спустя какое-то время, блондинка отстранилась и посмотрела на него с прищуром.

— You're strange, — сказала она. — But I like it. Want to come back to my place?

Илья заторможено моргнул. Посмотрел на нее по новой — такую красивую, доступную, готовую. Посмотрел на себя — пьяного, разбитого, пустого.

— Let's go, — сказал он.

Она тут же взяла его за руку и потащила к выходу.

Ее пальцы — чужие, холодные, с острыми коготками идеального маникюра — вцепились в его запястье мертвой хваткой. Илья позволил вести себя сквозь толпу, сквозь грохот музыки, сквозь чужие счастливые лица. Он не чувствовал ничего. Ни ее прикосновений, ни вибрации басов, ни собственных ног. Будто шел по дну океана — медленно, вязко, невесомо.

Еще пара расплывчатых мгновений — и они вышли на улицу.

Ночной Милан ударил в лицо почти леденеющим холодом.

Илья замер на пороге, будто наткнувшись на невидимую стену. Воздух здесь был другим — чистым, острым, режущим легкие. Без сигаретного дыма, без сладких духов, без пота сотен танцующих тел. Он вдохнул глубоко — и чуть не задохнулся.

Блондинка что-то говорила, кутаясь в укороченное пальто, прыгала с ноги на ногу, вызывала такси по телефону. Ее голос долетал до него будто сквозь вату — отдельные слова, обрывки фраз, бессвязный шум.

— ...fa freddo, cavolo... il taxi arriva tra cinque minuti... sei completamente congelato, guarda...

А Илья стоял и не чувствовал холода. Совсем.

Потому что внутри было холоднее.

Только сейчас, стоя на этой безлюдной миланской улице, глядя на свое отражение в темной витрине закрытого бутика, он понял, что на нем только футболка. Тонкая, белая, с коротким рукавом. Та самая, в которой он выходил из номера несколько часов назад, когда еще надеялся, когда еще верил, когда еще не знал.

Куртку он забыл где-то в клубе. Наверное, бросил на стул, когда раздевался в жаре танцпола. Или потерял в толпе. Или оставил висеть на спинке дивана. Он не помнил. Неважно.

Холод пробирал до костей. Кожа уже успела покрыться мурашками — миллионами мелких иголок, впивающихся в руки, в плечи, в грудь. Зубы вот-вот должны были застучать, пока мышцы сводило от напряжения.

Но он стоял и смотрел в никуда.

Блондинка что-то кричала, махала рукой перед его лицом, смеялась, думая, что он просто перебрал. Илья видел движение ее губ, но не слышал слов.

И вдруг его накрыло.

Эмоции, которые он глушил алкоголем весь вечер, которые давил танцами до онемения ног, которые заглушал чужими поцелуями, — вырвались наружу. Разом. Всей своей чудовищной тяжестью.

Стыд ударил под дых — липкий, горячий, невыносимый. Боль скрутила внутренности ледяным узлом. Отчаяние разлилось по венам вместо крови.

И что-то еще. Что-то огромное, пугающее, невыносимо прекрасное.

Любовь.

Он влюбился.

По-настоящему. Впервые в жизни. Не в картинку из инстаграма, не в образ на экране телефона, не в идею, которую сам себе придумал. В нее. В Аделию.

В ее упрямство, с которым она вставала после падений — двенадцать из семнадцати, а она все равно шла на следующий прыжок. В ее глаза, которые умели гореть, когда она смотрела на мармеладки, и гаснуть, когда она не нашла его на трибунах. В ее голос — хриплый, когда она шептала «ты хороший», и ледяной, когда сказала «не подходи».

В ее руки, обвивающие его талию. В ее мокрые волосы, рассыпавшиеся по плечам. В ее запах — ваниль и уют, дом и счастье.

Он влюбился. И убил эту любовь почти моментально, собственными руками.

Своим выбором. Своим «еще немного». Своим гребаным хоккеем и сборной.

— Hey, the taxi will be here in five minutes! — крикнула блондинка, пряча телефон в сумочку. — We'll go now, and you can warm up!

Илья посмотрел на нее.

Чужую. Ненужную. Красивую куклу с идеальной укладкой и пустыми глазами.

— I'm sorry, — сказал он.

Голос прозвучал хрипло, севши, будто он не пил несколько дней, а не несколько минут.

Она уставилась на него, совершенно не понимая.

—What?

— I can't. I'm sorry. Go without me.

— What do you mean, you can't? — блондинка нахмурилась, упирая руки в бока. — What, you changed your mind? We had an agreement!

— We didn't agree to anything, — тихо ответил Илья. — You just made an offer. I agreed. And now I've changed my mind.

— What's wrong with you? — в ее голосе прорезались истеричные нотки. — First you're kissing like crazy, then you stand there like a statue, then you leave! Can you fucking explain yourself?

Илья посмотрел ей в глаза. Долго. Пристально.

— I love someone else, — сказал он просто.

Блондинка моргнула. Открыла рот и почти сразу же закрыла. Потом фыркнула, закатив свои глаза и зло крикнула на итальянском:

— Beh, allora vai all'inferno, idiota!

Она развернулась и зашагала прочь, на ходу набирая кому-то в телефоне. Ее каблуки цокали по брусчатке, удаляясь, затихая и исчезая.

Малинин наконец остался один.

Он постоял еще секунду на месте, может две, глядя на пустую улицу, на светящуюся вывеску клуба, из которой доносились приглушенные басы. А потом развернулся и пошел прочь.

В другую сторону. В никуда. Просто пошел.

Илья шел по ночному Милану в одной тонкой футболке, обхватив себя руками, тщетно пытаясь согреться. Дрожь пробирала до костей, зубы выбивали дробь, но он не чувствовал ничего, кроме пульсирующей в висках мысли: она, наверное, не простит.

С каждым шагом эта мысль вбивалась в асфальт, в бетон, в подошвы кроссовок. Не простит. Не простит. Не простит.

И вдруг он почувствовал, как по щеке скатывается что-то мокрое.

Он поднес руку к лицу — пальцы коснулись влажной дорожки. Слеза. Еще одна. И еще.

Он правда плакал из-за неё. Впервые за многие годы из-за девушки. Стоя посреди пустой улицы, в одной футболке, пьяный, разбитый и такой потерянный.

Плакал, потому что понял: она была права. Он предал. Он разбил то хрупкое, что зарождалось между ними. И теперь это не собрать. Никакими словами. Никакими поступками. Никакой ценой.

Плакал, потому что впервые в жизни полюбил по-настоящему — и собственными руками уничтожил эту любовь.

Слезы текли, смешиваясь с холодом и замерзая на щеках незамысловатыми снежинками. Илья не вытирал их. Просто шел и плакал, не видя дороги, совсем не разбирая пути.

Где-то за углом, на маленькой боковой улочке, горел теплый желтый свет.

Илья остановился. Протер глаза наружной стороной ладони, проморгался, пытаясь сфокусировать зрение.

Круглосуточный цветочный магазинчик.

Маленький, уютный, пахнущий сыростью и жизнью даже сквозь закрытую дверь. В витрине стояли горшки с орхидеями, букеты в ведрах, какие-то зеленые растения в кадках. А в глубине горел свет — кто-то работал, несмотря на поздний час.

Илья подошел к двери. Замер. Посмотрел на свое отражение в стекле — растрепанный, опухший, в мятой футболке, с дорожками слез на щеках.

А потом всё же толкнул дверь.

Колокольчик над входом звякнул жалобно, тонко. Внутри было тепло — настоящий, живительный оазис после ледяной улицы. Пахло розами, хвоей и еще чем-то сладким, почти неуловимым.

Из подсобки вышла пожилая женщина в переднике. Увидела его — и на мгновение замерла, обеспокоенно вскинув брови. Перед ней стоял пьяный парень в одной футболке посреди ночи — зрелище не для слабонервных.

— Posso aiutarti? — спросила она по-итальянски, потом, заметив его растерянность, перешла на английский с сильным акцентом: — Do you need help?

Илья сглотнул. Во рту пересохло, язык не слушался.

— Roses, — выдохнул он. — Red roses. Many.

— How many? — спросила женщина, уже привычно доставая блокнот.

Илья задумался. Всего на секунду — но этого хватило, чтобы перед глазами встала она.

Красное платье, в котором она горела на льду. Красные перчатки на тонких пальцах. Красная помада на искусанных губах. Красный — цвет страсти, цвет боли, цвет жизни.

— One hundred and one, — сказал он.

Женщина ахнула, поднимая на него удивленные глаза, но после кивнула.

— One hundred and one roses, — повторила она, будто пробуя цифру на вкус. — A large bouquet. Very large. Is it for a special girl?

— For the most special, — ответил Илья моментально, и голос его дрогнул.

Женщина понимающе кивнула и принялась за работу. Она ходила между ведрами, выбирала розы — самые свежие, самые алые, самые красивые. Срезала стебли, подравнивала, собирала в огромный букет. Илья же смотрел на эти цветы, и перед глазами проносились воспоминания.

Как она стояла в дверях с мокрыми волосами, в шелковой пижаме, с мармеладками в руке. Как смотрела на него снизу-вверх и говорила «ты хороший». Как улыбалась — светло, открыто, по-детски. Как пахла ванилью.

— One more thing, — сказал он, когда женщина закончила с розами. — A box of marmalade. The biggest one you have.

Женщина удивилась такому интересному дополнению, но послушалась. Принесла из подсобки огромную разноцветную коробку — яркую, почти детскую, полную счастья, которое он так хотел ей подарить.

Илья взял коробку в руки, повертел, посмотрел на эти яркие цвета. Мармеладки. Те самые, на которые она смотрела с такой тоской у автомата. Те самые, которые она сжимала в кулаке после провала, как последнее чудо света.

К горлу снова подступил ком. Он сглотнул, зажмурился и выдохнул.

— No signature, — сказал он. — Just send it to the hotel. To the attention of Adelia Petrosyan.

Он продиктовал адрес олимпийской деревни — четко, медленно, чтобы женщина записала правильно. Расплатился — не глядя, сколько снимает с карты, было плевать. Вышел на улицу с пустыми руками, но с пульсирующей в груди надеждой.

Холод ударил снова, но ему было все также всё равно.

Он стоял под фонарем, смотрел, как гаснет свет в окнах цветочного, и чувствовал, как внутри бьется одно-единственное желание.

Чтобы она простила.

Чтобы она дала ему шанс.

Чтобы эти розы сказали то, что он не смог сказать сам.

Чтобы мармеладки напомнили ей о том вечере, когда они были просто Илья и Аделия, без медалей, без стран и без этой боли.

Но в глубине души он понимал: этого мало. Сто одной розы мало. Тонны мармелада мало. Целой жизни мало, потому что он предал доверие. А доверие не покупается. Не вымаливается. Не собирается из осколков.

Он развернулся и побрел в отель. Половина шестого утра, всё тот же ледяной Милан, пустота в груди и одна-единственная мысль, отбивающая ритм с каждым шагом: она сейчас спит. Наверное. Он так хотел верить. Так отчаянно надеялся, что она не проплакала всю ночь, что все-таки смогла уснуть, что утром проснется, увидит этот дурацкий огромный букет и коробку мармеладок — и хотя бы чуть-чуть улыбнется.

Уже можно было не притворяться сильным. Он им никогда и не был. Просто мальчишка, который все испортил. Просто тот, кто продолжал идти вперёд, надеясь на чудо, в которое и сам не верил.