𝒑𝒓𝒆𝒔𝒔𝒖𝒓𝒆 𝒎𝒂𝒌𝒆𝒔 𝒅𝒊𝒂𝒎𝒐𝒏𝒅𝒔

Следующий день тянулся бесконечно.

Илья проснулся поздно — сказалась бессонная ночь. Солнце уже стояло высоко, пробиваясь сквозь шторы настойчивыми лучами. Он полежал несколько минут, глядя в потолок и прокручивая в голове ночной разговор. Каждое слово. Каждую чёртову фразу. Её «ты не мешаешь». Её «тогда мне повезло». Её «до завтра».

Он улыбнулся сам себе и тут же нахмурился. Глупо. Как же это по-детски глупо.

Завтрак прошел как-то впустую — он просидел в столовой почти час, делая вид, что ест, а сам сканировал взглядом каждый вход, каждый угол, но её нигде не было. Обед — то же самое. Пусто. Только чужие лица, чужие разговоры и улыбки.

Илья медленно, но верно начинал нервничать.

Он знал, что у нее короткая уже через несколько часов. Знал, что она усердно готовится, настраивается, возможно даже, не ест перед стартом. Знал все это головой, но сердце упрямо искало ее аквамариновыми глазами в толпе.

Как назло, и Пётр куда-то ушел по своим делам, оставляя Илью совсем одного на сегодня. Он мерил шагами номер около часа, потом коридор, потом снова номер. Смотрел в телефон каждые пять минут — не написала ли. Не написала.

Наконец, к шести часам он не выдержал — но на этот раз не из-за усталости и пустоты внутри, а от нервов за неё.

Он поспешно пошёл в душ и простоял под горячей водой куда дольше обычного, будто бы мог смыть с себя всю неуверенность вместе с остатками льда. Вода стекала по лицу, по плечам, по напряженной спине, а он стоял, упершись ладонями в кафель, и прокручивал в голове одно и то же: «У нее получится. У нее просто обязано получиться».

Выключил воду. Вытерся тщательно, не спеша, будто от этого зависело что-то важное. Потом подошел к небольшому шкафу и замер.

Рука потянулась не к первой попавшейся футболке, а к той, что лежала аккуратно сложенная на средней полке. Белая, простая, но идеально сидящая. Он надел ее, заправил в джинсы, потом передумал и оставил сверху. Поверх — толстовку. Тёмно-синюю, мягкую, без единой складки. Он даже расправил ткань ладонями, проверяя, как она лежит на плечах.

«Что я делаю?» — мелькнула мысль. — «Это же просто девушка. Просто её выступление.»

Но ноги уже несли Малинина к зеркалу.

Он задержался перед ним куда дольше, чем следовало. Провел расчёской по волосам — платиновые пряди всё равно упрямо выбивались в разные стороны, торча небрежно, почти, как всегда. Он вздохнул, намочил пальцы, уложил их снова. Чуть аккуратнее, чем обычно. Потом ещё раз и ещё. Пригладил бровь, провел пальцем по линии челюсти, проверяя, не осталось ли следов после бритья, а потом снова вернулся задумчивым взглядом прямиком в зеркало.

«Господи, да какая разница?» — хотел бы сказать он.

Но разница была.

Илья, в завершении, даже брызнул на шею каплю парфюма — тот самый, с древесными нотками, который обычно берег для особых случаев.

«Для каких случаев?» — спросил он себя. — «Для того чтобы посидеть на трибуне под выступление первой пятёрки?»

Ответа не было. Или он просто не хотел себе признаваться.

Выходя из номера, он мимолётно поймал свое отражение в темном экране телевизора — высокий силуэт, подтянутый и собранный, почти чужой. Илья Малинин, квад-король, который только недавно занял восьмое место на долгожданной Олимпиаде, уже сегодня собирался в свет, как на свидание.

На свидание, которое он бы максимально хотел, а его даже не было. Горькая усмешка расплылась на чувственных губах сама собой. Несколько секунд, он вышел в коридор, пока не передумал и быстро затворил за собой дверь.

❤️‍🔥 ❤️‍🔥 ❤️‍🔥

Он поехал на арену один.

Автобус олимпийской деревни был почти пуст — только несколько спортсменов из других сборных, уткнувшихся в телефоны, и пожилая пара с бейджами волонтеров, тихо переговаривающаяся на итальянском. Илья сел у окна, тут же привалившись плечом к прохладному стеклу и уставился в проплывающий мимо Милан.

Город жил своей жизнью — люди спешили по тротуарам, велосипедисты лавировали между машинами, где-то играла уличная музыка, ветер доносил обрывки мелодии. Февральское солнце пробивалось сквозь тяжелые тучи, нагревая воздух и делая его густым, почти осязаемым. Пахло выхлопными газами, свежим хлебом из открытой пекарни и близкой весной. Где-то кричали дети, смеялась девушка в толпе туристов. Илья же не замечал ничего.

Стеклянные фасады проплывали мимо — офисы, магазины, кафе. Пальмы в больших кадках у входа в отель. Люди с флагами — итальянские, японские, корейские. Красный, белый, синий. Яркие пятна в сером февральском дне.

В голове было только одно: она там. Уже на арене. Уже в костюме, наверное. Уже с этим своим страхом в карамельных глазах, который он видел вчера у борта. Тот самый страх, который она прячет за упрямой складкой губ и злыми ударами по льду.

Пальцы сами почти моментально потянулись к телефону. Экран ярко вспыхнул, резанув по глазам. Он открыл инстаграм, зашел в диалог с ней. Последнее сообщение — её «тогда до завтра». Прошлая ночь. Казалось, вечность назад.

Аквамариновые глаза пробежали по пустому полю ввода.

Илья напечатал: «ты уже на арене?»

Палец завис над кнопкой отправки. Доля секунды, яростно стёр.

Напечатал по новой: «удачи сегодня. я рядом»

Снова стер. Слишком пафосно. Слишком самоуверенно. Всё слишком.

Напечатал: «как ты?»

И снова стёр.

Чёрт. Что он вообще пишет? Как подросток, честное слово. «Как ты»? Что за глупость? У нее короткая программа через час, естественно, она нервничает, естественно, у нее мандраж, естественно, она не будет сидеть в телефоне и отвечать на его дурацкие сообщения.

Он убрал телефон в карман и снова уставился в окно. За стеклом проплывал Милан — красивый, чужой, равнодушный к тому, что творилось у него внутри. А у него внутри все дрожало от предвкушения и страха. Не за себя. За нее.

Странное чувство. Незнакомое. Раньше он боялся только за себя — за свои прыжки, за свои результаты, за свою корону. А теперь внутри поселился кто-то еще. Кто-то маленький, с карамельными глазами и упрямой улыбкой, кто бьет лед ладонью и встает. Кто вчера сказала ему «ты не один такой» и пробила черную дыру в груди.

Автобус остановился у главного входа. Илья вышел, глубоко вдохнул тяжелый воздух, пахнущий магнолиями и приближавшейся грозой, и направился внутрь.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Зона спортсменов гудела привычным предстартовым ульем.

Гул голосов — английский, японский, итальянский, французский — смешивался в сплошной шум. Волонтеры в бирюзовых ветровках сновали с бейджами и планшетами, тренеры говорили на всех языках сразу, где-то плакал ребенок — наверное, чей-то маленький брат или сестра, уставшие от долгого ожидания. Пахло кофе, дезинфектором и чуть-чуть — чужим волнением.

Илья прошел через контроль, кивнул знакомому охраннику — тот уже запомнил его за эти дни, улыбнулся, пожелал удачи на ломаном английском — и оказался в длинном коридоре, ведущем к раздевалкам. Слева — американская сборная, справа — нейтральные атлеты, дальше — японцы, корейцы, итальянцы. Таблички на дверях, флаги, эмблемы. Красные, белые, синие, желтые.

Он остановился на секунду, решая, куда идти.

Сердце толкало направо. Туда, где за одной из этих дверей — миниатюрная, хрупкая, с карамельными глазами и красным пиджаком, который он пока не видел, но уже представлял. Туда, где она сейчас, наверное, стоит перед зеркалом и пытается справиться с дрожью в коленях. Туда, где просто она — Аделия.

Но ноги понесли налево.

Американки. Он обещал поддержать своих. Алиса, Эмбер, Изабо — они выступали в последней пятерке, у них еще было время, но нервы уже чувствовались в душном воздухе. Правильно будет зайти к ним. Сказать пару слов. Улыбнуться. Сделать вид, что у самого все в порядке. Что он просто зашел по-дружески, а не потому что ему нужно убить время до ее выхода.

Дверь в женскую раздевалку сборной США была чуть приоткрыта — наружу доносились голоса, смех, запах лака для волос и приторных духов. Такой знакомый и привычный запах, от которого всегда веяло домом.

Илья постучал костяшками, просовывая голову.

— Girls? You here?

— Ilia! — Алиса обернулась от зеркала, и ее лицо расплылось в искренней, теплой улыбке. — Come in, come in. Don't be shy. We're almost ready.

Он вошел и прислонился плечом к стене, сложив руки на груди. Сердце все еще колотилось где-то в горле, но он постарался сделать лицо спокойным, почти расслабленным. Получилось или нет — он не знал.

В комнате царил тот самый творческий хаос, который он помнил по сотне других соревнований. Костюмы на вешалках — золотой Алисы, сумрачный Эмбер, ярко-красный Изабо, и еще чей-то нежно-розовый в углу. Косметика, рассыпанная по тумбочкам — помады, тени, кисточки, блестки. Коньки, валяющиеся где попало — старые, разношенные, но такие родные для любой фигуристки. Бутылки с водой, полотенца, наушники, зарядки.

— You're just in time, — Эмбер подняла на него глаза, сидя на скамейке и совсем не прекращая затягивать шнурки. Пальцы двигались привычно, автоматически. — We're dying here. Say something encouraging.

Илья усмехнулся, чувствуя, как напряжение чуть отпускает. Свои. Привычные. Знакомые. Здесь не нужно было притворяться кем-то другим.

— You guys are amazing, — сказал он просто. Голос прозвучал ровно, спокойно. — You don't need me to tell you that.

— We do, we do, — Алиса отложила кисточку и повернулась к нему, уперев руки в бока. Белоснежно-серое блеснуло в свете ламп, стразы вспыхнули тысячью искр. — You were first after the short. You know what it's like to go out there and do it. Give us advice. Real advice.

Илья помолчал.

Совет. Он мог бы сказать что угодно — про технику, про дыхание, про настрой, про то, как важно не думать о результате. Он говорил это сотни раз, на пресс-конференциях, в интервью, молодым фигуристам, которые смотрели на него снизу-вверх. Это были просто слова. Правильные, выверенные, но пустые.

Но после собственного проката, после ночного разговора, после того, как он смотрел на Аделию у борта — на то, как она падала и вставала, как била лед ладонью, как поднималась снова, — он понял одну вещь. Важную. Может быть, самую важную в его жизни.

— Don't think about the result, — сказал он тихо. Голос прозвучал хрипло, почти интимно в этом маленьком помещении, где пахло цветочными духами и волнением. — Think about the jump. About every single movement. About how the ice feels under your blades. Just do what you know how to do. What you've done a thousand times. The rest... the rest will come later.

Алиса смотрела на него долгим, изучающим взглядом. В ее карих глазах мелькнуло что-то — удивление? Понимание?

— You've changed, — сказала она вдруг. — Something happened?

Илья лишь мимолётно дернул плечом, отводя взгляд. Пальцы сами собой сжались в кулак, а потом разжались.

— Nothing. Just... figured something out.

— Figured out that you're not a robot? — Эмбер усмехнулась, но в улыбке было тепло. Ни капли злой насмешки — только искренняя симпатия. — That you're human too? That you can lose and not die?

— Something like that.

Девушки переглянулись. В этом коротком взгляде было что-то женское, понимающее, что-то, от чего Илье стало немного не по себе. Будто они видели его насквозь.

Алиса отложила кисточку совсем, подошла к нему и обняла — быстро, по-дружески, но крепко. Ее руки сомкнулись у него на спине, белоснежные и такие микроскопические стразы впились в толстовку. От нее пахло лаком для волос, розами и чуть-чуть — волнением. Тем самым, которое не скрыть ни за какой косметикой.

— You're good, Ilia, — сказала она тихо ему в плечо. — Don't forget that. Ever.

Он похлопал ее по спине неловко, по-мужски, и отстранился. В горле застрял комок — непонятно откуда взявшийся.

— Okay, I should go. Good luck, girls. I'll be in the stands.

— We know, — Эмбер подмигнула, затягивая последний узел на шнурке. — You always cheer for your own.

Илья вышел в коридор и наконец полноценно выдохнул.

Свои. Да, они были своими. Американки, команда, привычный мир. Он знал их годами, тренировался рядом, общался на сборах, ел в одной столовой, летал на одних самолетах. Они были частью его жизни. Важной частью.

Но сердце колотилось не из-за них.

Оно колотилось из-за той, кто был за правой дверью. Из-за той, с кем он обменялся лишь парочкой фраз и ночным диалогом. Из-за той, чьи пальцы он еще не держал, но уже хотел.

Он повернул направо. Прямо туда, где были раздевалки нейтральных атлетов.

Сердце Малинина трепетало уже где-то горле, отдаваясь глухим пульсом в висках. Каждый шаг по серому коридору отзывался эхом в пустой груди — там, где еще вчера зияла черная дыра поражения, а сегодня пульсировало что-то живое, теплое, пугающее своей новизной.

Просто пройти мимо. Просто быть рядом. Просто... Просто пверь открылась.

И она вышла всего лишь в трех метрах от него.

Илья замер. Время остановилось.

Воздух исчез из легких — будто кто-то выбил его одним ударом под дых. Звуки коридора — гул голосов, шаги, объявления по громкой связи — все исчезло, растворилось, перестало существовать. Осталась только она.

Аделия.

Он видел ее в тренировочном — в черном костюме, с мокрыми от пота волосами, с капельками пота на висках после изнурительных прыжков, когда она зло била ладонью по льду и вставала, чтобы попробовать снова. Видел в худи — в том огромном сером балахоне, который делал ее похожей на маленького потерянного зверька, спрятавшегося от всего мира в мешковатую ткань. Видел растрепанной и уставшей, с темными кругами под глазами после бессонной ночи, когда она резала яблоко в столовой и не поднимала на него глаз, будто его не существовало.

Но такую — никогда.

Красный пиджак.

Облегающий, блестящий, переливающийся алыми искрами под резким светом ламп дневного освещения. Ткань мерцала, вспыхивала рубиновыми бликами при каждом ее дыхании — а она дышала часто, слишком часто, взволнованно. Пиджак сидел на ней как вторая кожа — подчеркивал тонкую талию, которую, Илья вдруг подумал, можно было обхватить ладонями и пальцы сомкнулись бы с запасом. Подчеркивал хрупкие плечи, которые, наверное, несли на себе груз всех этих лет, всех этих падений и побед. Подчеркивал изгиб спины — прямую, гордую линию, которую нельзя было сломать никакими падениями.

Лацканы блестели, пуговицы отражали свет, ткань переливалась алым при каждом ее движении. Алое — цвет страсти, цвет боли, цвет жизни. Цвет, который ей так шел.

Под пиджаком — белая майка. Простая, хлопковая, обтягивающая, открывающая ключицы — острые, красивые, такие беззащитные, что у него перехватило дыхание. Ключицы, на которые хотелось положить ладони, согреть, защитить от всего мира. И тонкие руки — изящные, но жилистые, с выступающими венами, с проступающими мышцами — руки спортсменки, которые знали, что такое настоящая работа. На них еще виднелись следы вчерашних падений — легкие синяки, ссадины, царапины, которые она не пыталась скрыть. Боевые шрамы.

Черные штаны с серебристыми полосками по бокам — они тянулись от бедер до самых щиколоток, подчеркивая каждую линию длинных ног, каждое движение мышц под тканью. При каждом шаге полоски мерцали, вспыхивали холодным светом, будто проводили за ней линию, отделяли ее от остального мира. От него.

Волосы.

Сегодня они были собраны.

Не в тот небрежный пучок, как в столовой, когда пряди выбивались и падали на лицо, закрывали щеки, лезли в глаза, а она их не замечала, поглощенная своим яблоком и своими мыслями. Нет. Сегодня — идеальная укладка.

Локированный пучок на затылке.

Тугие, аккуратные локоны, собранные так, что ни одна прядь не выбивалась. Каждая волосинка лежала на своем месте, игриво блестя под лампами и переливаясь шоколадными оттенками — от темного, почти черного у корней, до золотисто-карамельного на концах, уложенных в идеальные кольца. Пучок был высоким, открывал затылок, линию роста волос на шее — и это было до неприличия интимно, до неприличия красиво.

Открытая шея.

Длинная, тонкая, с выступающим позвонком — таким хрупким, таким беззащитным. Илья поймал себя на том, что смотрит на эту шею и не может отвести взгляд. На то, как пульсирует жилка у виска — быстро, нервно, в ритме ее сердцебиения. На то, как блестит кожа в свете ламп — гладкая, чистая, чуть влажная от волнения. На то, как линия шеи переходит в линию плеч — плавно, изящно, совершенно.

Глаза.

Она сделала макияж — яркий, сценический, с черными стрелками, которые делали взгляд кошачьим, удлиняя разрез глаз и придавая лицу выражение хищной грации. С блеском на веках — мельчайшие серебрянные частички, которые вспыхивали при каждом моргании. С длинными ресницами, которые отбрасывали тени на скулы, делали глаза огромными, почти неестественными. С хайлайтером, который подчеркивал линии лица, делал скулы острыми, а лоб высоким.

Но глаза оставались ее.

Огромные, карамельные — в них можно было утонуть, можно было потеряться, можно было забыть, кто ты и зачем сюда пришел. Они смотрели на него из-под этого сценического совершенства, и в них плескалось то, что нельзя было скрыть никаким макияжем. То, что делает человека человеком, а не картинкой.

Страх.

Настоящий, живой, липкий страх. Он заполнял ее глаза до краев — как вода заполняет сосуд, готовая перелиться через край при малейшем движении. Дрожал в уголках губ — она их покусывала, сама того не замечая, и бальзам размазывался, но она не чувствовала. Выдавал себя в том, как она сжимала пальцы в кулаки и тут же разжимала — раз, два, три, бесконечный цикл, попытка справиться с тем, что внутри. В том, как дышала — слишком часто, слишком поверхностно, грудная клетка вздымалась под красным пиджаком, и стразы вспыхивали в такт этому неровному дыханию. В том, как стояла — напряженная, будто струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Она увидела его.

И замерла тоже.

Секунда.

Две.

Коридор был пуст. Только они двое, несколько метров серого кафеля, выкрашенные в больничный цвет стены, лампы дневного света под потолком, которые гудели едва слышно, и гул вентиляции где-то вдалеке — монотонный, убаюкивающий, чужой.

Она смотрела на него. Он смотрел на нее.

Воздух между ними вибрировал, плавился, густел, превращался в нечто осязаемое — в стену, в мост, в пропасть. Илья чувствовал этот воздух кожей — он был тяжелым, сладким, пульсирующим.

— Илья, — выдохнула она.

Ее голос прозвучал тихо, почти неслышно — скорее угадывался по движению губ, чем воспринимался ушами. Но он ударил его в грудь с силой удара, с силой падения на лед после неудачного четверного. В этом одном слове было все — удивление, страх, надежда, что-то еще, чему он не мог подобрать названия. Что-то, от чего сердце пропустило удар, споткнулось, а потом понеслось вскачь.

— Аделия.

Его голос прозвучал хрипло, даже как-то чуждо. Он не узнал его — будто кто-то другой говорил его голосом, а он только слушал со стороны, удивляясь этим новым, незнакомым интонациям.

Он не знал, что сказать. Все слова, которые он готовил, все фразы, которые прокручивал в голове весь день, пока мерил шагами номер, пока стоял под душем, пока ехал в автобусе, глядя на проплывающий мимо равнодушный Милан — они исчезли. Испарились. Растворились в этом красном цвете, в этой открытой шее, в этих глазах, полных страха.

Осталась только она.

Петросян шагнула к нему первой.

Один шаг.

Второй.

И ещё шаг, и ещё.

Аделия остановилась в полуметре.

Теперь он видел каждую деталь — как блестят стразы на пиджаке, переливаясь всеми оттенками красного. Как дрожат ресницы — едва заметно, но он видел. Как пульсирует жилка на шее — быстро, нервно, в такт сердцебиению. Как она кусает губу — чуть-чуть, нервно, не замечая этого. Губы блестят — бальзам или помада? Он не знал. Знал только, что хочет смотреть на них вечно, а лучше — просто целовать.

— Я... — она запнулась, отвела взгляд, уперлась им куда-то в район его плеча, потом с усилием, видимо, заставила себя снова посмотреть на него. В глаза. Прямо. Честно. — Я боюсь.

Русский. Она заговорила на русском. Для него.

Илья сглотнул. Кадык дернулся, проходясь по горлу острым движением.

— Я знаю.

— У меня короткая через... — она глянула на часы — изящные, тонкие, с маленьким циферблатом, на запястье, которое можно было обхватить двумя пальцами и сомкнуть их с запасом, — через сорок минут. А я боюсь так, что ноги ватные. Это нормально?

Голос дрожал. Чуть-чуть, едва заметно — как струна, которую тронули слишком сильно. Но он слышал эту дрожь каждой клеткой.

— Это нормально.

Он шагнул ближе.

Теперь между ними было сантиметров тридцать. Расстояние вытянутой руки. Расстояние удара сердца. Расстояние, на котором он видел золотые крапинки в ее радужке — они вспыхивали при свете ламп, делая глаза похожими на драгоценные камни. Видел, как расширяются зрачки, реагируя на его приближение. Видел каждую ресницу — длинную, подкрашенную тушью, чуть влажную.

Воздух между ними вибрировал, нагревался, жил своей жизнью. Пахло от нее чем-то сладким — может, бальзамом для губ с ароматом ванили, может, духами с мягкими нотами, может, просто ею — тем особенным запахом, который бывает только у одного человека в мире. И страхом. Страх тоже пах — горьковато, терпко, металлически, как пахнет кровь или слезы.

— Я всегда боюсь, — сказал Илья тихо. Русские слова давались тяжело — они ворочались во рту, путались, не хотели складываться в правильные фразы. Но он хотел, чтобы она слышала их. Чтобы знала — он говорит на ее языке. Для нее. — Перед каждым стартом. Думаешь, я не боюсь? Боюсь. До дрожи. До тошноты.

— Но ты прыгаешь.

— Прыгаю. Потому что страх — это не главное.

Аделия смотрела на него снизу вверх — она была такая маленькая рядом с ним, даже в этих ботинках на небольших каблуках, даже в этом красном пиджаке, делающем ее старше, взрослее, неприступнее. Макушка едва доставала ему до плеча — если бы он захотел, он мог бы положить подбородок ей на голову. Глаза блестели — то ли от макияжа, то ли от слез, которые она сдерживала из последних сил.

— А что главное?

Илья помолчал.

Потом медленно, очень медленно — давая ей время отшатнуться, отступить, сказать «нет» — протянул руку.

Он не думал, что делает. Не планировал. Не репетировал эти движения перед зеркалом в номере. Просто рука поднялась сама — повинуясь чему-то гораздо более древнему, чем разум, — и замерла в воздухе, предлагая выбор.

Она посмотрела на его ладонь.

Долго. Очень долго. Секунды растянулись в вечность.

Потом подняла глаза на него.

И медленно, так же медленно, как он протягивал руку, она протянула свою.

Его пальцы коснулись ее пальцев.

Кончики.

Холод.

Ее пальцы были ледяными — настоящий лед, холоднее, чем тот, на котором они катались, холоднее, чем миланский февраль за окнами арены. Илья почувствовал этот холод всем телом — будто током ударило, будто сотня иголок впилась в кожу от кончиков пальцев до самого сердца.

Она вздрогнула, но руку не убрала.

Малинин взял ее ладонь в свою — осторожно, бережно, будто она была сделана из хрусталя, из тончайшего венецианского стекла, из чего-то, что нельзя разбить, но можно повредить одним неловким движением, одним лишним вздохом. Ее пальцы — тонкие, длинные, с аккуратным маникюром, покрытые прозрачным лаком, с маленьким серебряным колечком на безымянном — лежали в его ладони, и контраст обжигал.

Ее холод. Его тепло.

Он чувствовал, как ее кожа под его пальцами постепенно начинает согреваться — медленно, неохотно, будто лед отступал с боем.

— Ой, — выдохнула она одними губами. Звук был почти беззвучным — скорее движение воздуха, чем голос.

— Что?

— У тебя руки теплые. А у меня всегда ледяные перед стартом. Мама говорит — кровь отливает от рук к ногам. Или наоборот. Я вечно путаю.

Она говорила о маме. Она доверяла ему эту маленькую деталь — интимную, личную, не имеющую отношения к спорту. Илья почувствовал, как внутри разливается что-то большое, теплое, живое — то, что не помещалось в груди, судорожно рвалось наружу.

— Тогда держись. Грейся.

Он сжал ее пальцы чуть сильнее. Не больно — просто давая понять: я здесь. Я держу. Ты не одна.

Она сжала в ответ.

Их пальцы переплелись — естественно, будто делали это тысячу раз, будто их руки были созданы для того, чтобы вот так смыкаться, находить друг друга в темноте. Большой палец Ильи лег на тыльную сторону ее ладони и начал поглаживать — легонько, успокаивающе, ритмично. Кожа под его пальцами была прохладной, но постепенно теплела, отогревалась, оживала.

Аделия же просто смотрела на их руки.

Долго. Пристально. Будто пыталась запомнить этот момент — как его ладонь накрывает ее, как контрастирует его лёгкий загар с ее бледностью, как ее пальцы, только что сжатые в кулак от страха, теперь расслабленно лежат в его руке, доверчиво, открыто, почти беззащитно.

— Главное, — сказал Илья хрипло, возвращаясь к ее вопросу, — это то, что ты здесь. Ты приехала. Ты вышла. Ты будешь кататься. А страх... страх просто идет рядом. Но ты — главная. Не он.

Аделия как-то неловко подняла на него глаза.

В них больше не было того липкого, парализующего страха, который он видел минуту назад — того, что застыл в зрачках тяжелым грузом. Вернее, страх остался — он никуда не делся, он всегда будет перед стартом, это часть их жизни, часть того, кто они есть. Но появилось что-то еще.

Что-то, что делало его меньше.

Тишина. Спокойствие. Доверие.

Она смотрела на него так, будто он только что сказал что-то невероятно важное — не эти слова, а что-то между ними, в паузах, в тишине. Будто он дал ей что-то, чего она не могла найти сама. Что-то, чего не мог дать ни один тренер, ни одна тренировка, ни одна победа.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Голос дрогнул на последнем слове — сломался, как лед под коньком.

— Ты уже говорила.

— Я еще скажу.

Она улыбнулась — чуть-чуть, одними уголками губ. Но улыбка осветила все лицо — сделала ее почти ребенком, несмотря на красный пиджак и яркий макияж, несмотря на этот безупречный пучок и стрелки, несмотря на все титулы и медали.

— Слушай, — вдруг сказала она, чуть склонив голову. Пучок даже не шелохнулся — ни одна прядь не выбилась, идеальная архитектура волос. — Если тебе тяжело на русском... мы можем перейти на английский. Я понимаю. Я не обижусь.

Илья моргнул.

Она предлагала ему облегчение. Она думала о нем. Сейчас, за сорок минут до своей короткой программы, когда у нее самой ноги ватные от страха, когда сердце колотится где-то в горле, когда каждая клетка тела дрожит в предвкушении выхода на лед — она думала о том, удобно ли ему говорить на ее языке.

В груди снова кольнуло — тепло, остро, сладко, почти больно.

— Нет, — сказал он. Голос прозвучал тверже, чем он ожидал. — Я хочу на русском. С тобой — на русском.

Она посмотрела на него долгим взглядом. В глазах плескалось что-то, от чего у него самого перехватывало дыхание — какая-то глубина, в которую хотелось нырнуть с головой и не выныривать.

— Правда?

— Правда. Я буду ошибаться. Буду говорить глупо. Буду путать слова. Но я хочу говорить с тобой на твоем языке.

Она улыбнулась — шире, чем в прошлый раз. Улыбка тронула не только губы, но и глаза — они засветились, заискрились, стали совсем карамельными, теплыми, живыми.

— Ты не глупо говоришь. Ты красиво говоришь.

— Я? — Илья усмехнулся, качнув головой. — Я путаю слова. Забываю окончания. Пётр смеется надо мной.

— Неважно, — она качнула головой. Локированный пучок даже не шелохнулся — ни одна прядь не выбилась, идеальная укладка, идеальная фигуристка, идеальная картинка для мира. Но глаза — живые, настоящие, теплые — смотрели на него и видели не картинку. — Важно, что ты говоришь. А не как.

Он сжал ее пальцы чуть сильнее. Она сжала в ответ — и этот простой жест отозвался в нем целой бурей.

Секунда.

Две.

Три.

Где-то вдалеке объявили начало разминки. Голос диктора — женский, мелодичный, итальянский с его певучими интонациями — ворвался в их маленький мир, разбивая вдребезги тишину.

Аделия вздрогнула. Дернулась всем телом. Начала убирать руку.

Но Илья не отпустил.

— Подожди, — сказал он тихо.

Она замерла, а он поднес ее руку к своим губам.

Медленно. Очень медленно. Давая ей время отдернуть, если захочет, если испугается, если передумает.

Она не отдернула, а он коснулся губами ее пальцев.

Легко. Невесомо. Почти благоговейно.

Ее кожа была все еще прохладной, но уже не ледяной — тепло его рук передалось ей, согрело, оживило. Он чувствовал соленый привкус — может, от пота, выступившего от волнения, может, просто показалось. Чувствовал, как дрожит ее рука — мелко, нервно, как птица в силках. Чувствовал, как замер воздух в коридоре — даже вентиляция, кажется, перестала гудеть.

— Иди, — сказал он, отрываясь от ее пальцев, но не выпуская руку. — Иди и делай. Я буду на трибунах.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась — светло, открыто, совсем по-детски, несмотря на красный пиджак и идеальный макияж. Пучок всё также блестел под лампами, стрелки мерцали, губы блестели остатками бальзама.

— Ты странный, — сказала она.

— Я знаю.

— Но мне нравится.

Илья замер.

Воздух снова исчез из легких.

Она сказала это. Просто. Легко. Как факт.

«Мне нравится».

Она отпустила его руку — медленно, нехотя. Их пальцы скользнули друг по другу — кончики задержались на долю секунды, прощаясь, и совсем не желая расставаться.

— Удачи, — сказал он.

— Спасибо. Тебе... тебе тоже. Хотя ты уже откатал.

— Мне все равно нужна удача. Чтобы ты чисто откатала.

Она рассмеялась — тихо, удивленно, будто, не ожидая от него такой глупости, такой нежности, такой заботы.

— Ты правда странный.

— Я знаю.

Она пошла к выходу на лед. К своей короткой программе. К своему страху. К своей первой победе.

А он стоял и смотрел ей вслед, пока у самого поворота она не обернулась и их взгляды встретились в пятый раз. Снова эта долгая, тягучая секунда. Вечность, сжатая в одно мгновение. Целая жизнь, уместившаяся между двумя ударами сердца.

Аделия улыбнулась — и исчезла за углом. Илья остался стоять в пустом коридоре.

Он смотрел на то место, где она только что была. На пустоту, которая еще хранила ее присутствие. На воздух, который пах ею — сладко, чуть горьковато, волнующе, незабываемо и поднес руку к лицу.

Ту, которой держал ее. Ту, которой касался ее пальцев губами.

Пальцы все еще помнили холод ее кожи. Хрупкость ее пальцев. То, как она сжала их в ответ. То, как улыбнулась, сказав «мне нравится».

Губы горели.

— Черт, — выдохнул он одними губами.

Сердце колотилось так, будто он только что пробежал марафон, сделал десять квадов подряд, выиграл золото, проиграл все и снова выиграл. В груди разливалось тепло — совсем не то, миланское, тяжелое и настырное, от которого хотелось спрятаться, а другое. Живое. Настоящее. Опасное.

Опасное, потому что от него нельзя было убежать. Нельзя было спрятаться в номере, зарывшись лицом в подушку. Нельзя было сделать вид, что ничего не происходит. Нельзя было забыть.

Он пошел к трибунам.

Шел и чувствовал, как пальцы все еще помнят ее холод. Как губы помнят касание ее кожи. Как сердце колотится в ритме, который задала она.

Через двадцать минут она выйдет на лед.

Через двадцать минут весь мир увидит ее в этом красном пиджаке, с этими глазами, с этой улыбкой.

Но он уже видел.

И это было его маленькой тайной.

Его и ее.

❤️🔥 ❤️🔥 ❤️🔥

Следующий день встретил Илью серым, размытым светом, сочащимся сквозь неплотно задернутые шторы.

Он проснулся рано — привычка, въевшаяся в кровь за годы тренировок, не позволяла валяться в постели даже после провала. Несколько минут он просто провалялся, глядя в потолок и прокручивая в голове вчерашнее. Ее глаза. Ее пальцы в его руке. Ее улыбка перед тем, как исчезнуть за поворотом.

Она выступила вчера просто шикарно. Он видел каждый ее шаг с трибуны — затаив дыхание, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Видел, как она вышла на лед в этом красном пиджаке, как собралась перед первой комбинацией, как чисто сделала тройной аксель — идеально, легко, будто всю жизнь только этим и занималась. Видел, как зал взорвался аплодисментами, а она стояла в центре, тяжело дыша, и искала кого-то глазами.

Его.

Он поймал этот взгляд. Короткий, скользящий — но свой. И кивнул. Совсем незаметно, только для нее.

Пятое место после короткой. Не золото, не серебро, но для нее, с ее проблемами с четверными, с этим отсутствием главного тренера, с этим давлением — это было чертовски круто. Илья знал это. Знал, как она, наверное, ругает себя сейчас за то, что могла бы сделать лучше. Знал этот самоедский взгляд изнутри.

Телефон на тумбочке молчал.

Он проверил — никаких сообщений. Ни «спасибо», ни «как ты», ни «привет». Пусто.

Илья вздохнул, откинул одеяло и встал. Сегодня был его день — тренировка на льду перед показательными, до которых оставалась почти неделя, и зал. Нужно было поддерживать форму, даже если медалей уже не видать. Особенно после провала.

Холодный душ взбодрил, привел мысли в порядок. Завтрак прошел в одиночестве — он сидел за столиком, жевал овсянку без вкуса, краем глаза сканировал вход. Ее не было. И не должно было быть — у нее, наверное, тренировка с утра, подготовка к произвольной, которая через два дня.

Он знал это. Знал головой, но сердце все равно искало.

❤️🔥 ❤️🔥 ❤️🔥

Ледовая арена встретила привычным холодом и запахом свежего льда.

Илья вышел на тренировку один — Пётр был занят своими делами, а американцы разъехались кто куда. Он катал программу для показательных — что-то легкое, пока без квадов, просто для удовольствия. Странно было выходить на лед, зная, что за медали уже не борешься. Странно и пусто.

Он сделал несколько прогонов, попробовал новый элемент — не получилось. Попробовал снова — лучше. Третий раз — чисто. Отец за бортиком кивнул одобрительно, но Илья знал: это все не то. Не тот уровень. Не тот настрой.

Голова была не здесь.

После льда — зал. Беговая дорожка, растяжка, силовые. Монотонная работа, которая обычно успокаивала, заставляла мысли течь ровно и спокойно. Сегодня не работало. Мысли то и дело сворачивали не туда — к карамельным глазам, к красному пиджаку, к тому, как она сказала «мне нравится».

Он гнал их прочь. Сосредотачивался на мышцах, на дыхании, на счете. Но они возвращались.

Весь день прошел в этом бессмысленном цикле — попытка сосредоточиться и провал, снова попытка и снова провал.

К вечеру Илья вымотался так, будто откатал две произвольные подряд. Тело гудело, ноги подкашивались, хотелось только одного — упасть на кровать и не двигаться.

Но сначала — вода. В номере закончилась, а автомат в холле работал круглосуточно.

Он натянул чистую футболку, сунул ноги в кроссовки и спустился вниз.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Холл отеля в этот час был почти пуст. Только пара волонтеров у стойки регистрации, скучающий охранник в углу да тихая музыка, льющаяся из динамиков. Илья прошел к автоматам с напитками и замер.

Она стояла там.

Аделия.

В том же огромном сером худи, что в первый день — мешковатом, бесформенном, скрывающем все. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались тонкие прядки, падали на шею, на лоб. Лицо бледное, опять без макияжа, под глазами тени — она явно не спала нормально уже несколько дней. На ногах — растоптанные кроссовки, в руках — пустая бутылка из-под воды.

Она стояла перед автоматом с закусками и смотрела на мармеладки.

Не просто смотрела — гипнотизировала. Будто от этого разноцветного желе в прозрачной упаковке зависела ее жизнь.

Илья замер в паре метров, боясь спугнуть. В горле тут же пересохло — и совсем не от жажды.

Она не замечала его. Стояла, чуть склонив голову, и смотрела на мармеладки с таким выражением, будто это был ее самый страшный враг и самая большая любовь одновременно. Губы чуть приоткрыты, брови сведены — она что-то шептала про себя, кажется, считала?

— Они выглядят опасными? — спросил Илья тихо, сдаваясь.

Аделия моментально вздрогнула, резко обернувшись. В глазах мелькнуло удивление, потом узнавание, потом — тепло. То самое, которое он запомнил вчера.

— Илья! — выдохнула она. — Ты... ты меня напугал.

— Sorry. Не хотел.

Она улыбнулась — чуть-чуть, уголками губ, и снова перевела взгляд на автомат.

— Я за водой пришла, — сказала она, показывая пустую бутылку. — А тут это.

— Это — мармеладки?

— Это — соблазн, — поправила она серьезно. — Чистейший, кристальный соблазн. Сахар, красители, вред для организма и счастье для души.

Илья невольно улыбнулся. Она говорила об этом с таким трагизмом, будто речь шла о жизни и смерти.

— И долго ты стоишь?

— Минут пять, — призналась она. — Может, десять. Я потеряла счет времени.

— И что решила?

Аделия вздохнула — глубоко, почти обреченно.

— Ничего. Я зависла. Они такие... разноцветные. А у меня произвольная через два дня. Там четверные. Мне нельзя сахар. Вообще нельзя. Тренер убьет.

— Он не узнает.

— Я узнаю, — она покачала головой, и в этом жесте было столько взрослой, усталой мудрости, что у Ильи защемило сердце. — Я буду знать, что съела мармеладку перед произвольной. И буду думать об этом, а не о прыжках.

Он смотрел на нее — маленькую, уставшую, в этом дурацком худи, с темными кругами под глазами и карамельными глазами, которые сейчас были устремлены на мармеладки с такой тоской, будто это был последний человек на земле. И чувствовал, как внутри разливается то самое тепло — живое, настоящее, опасное.

— Сколько ты сегодня падала на тренировке? — спросил он вдруг.

Аделия подняла на него глаза. В них мелькнуло удивление — она явно не ожидала этого вопроса.

— Откуда ты знаешь, что я падала?

— Well, I saw your practice that day, — спокойно ответил он, опершись плечом о стену. — А на ней ты била лед.

Петросян помолчала, а потом отвела взгляд.

— Двенадцать, — сказала тихо.

— Что? — он чуть подался вперёд.

— Из семнадцати четверных, которые я пробовала сегодня на тренировке, упала двенадцать раз. Чисто сделала только пять.

Илья присвистнул про себя. Пять из семнадцати — это было... сложно. Он знал, каково это — когда прыжок не идет, когда лед предает, когда тело не слушается. Но она стояла здесь, перед автоматом с мармеладками, и говорила об этом так, будто речь шла о погоде.

— Пять — это не ноль, — сказал он мягче, чем собирался. Петросян на это лишь качнула головой.

— Пять — это мало.

— Пять — это пять раз, когда ты встала и сделала. Not zero.

Она посмотрела на него долгим взглядом. В глазах плескалось что-то — благодарность? удивление? недоверие?

— Ты всегда так... — она запнулась, подбирая слово, — оптимистично смотришь на вещи?

— Только когда речь о тебе.

Слова вырвались сами. Илья не планировал их говорить, не готовил, не репетировал. Они просто вылетели — и повисли в воздухе между ними.

Аделия замерла. Смотрела на него во все глаза, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у него моментально перехватило дыхание.

А потом она улыбнулась. Тихо, светло, почти счастливо.

— Ты правда странный.

— Я знаю.

Она отвернулась к автомату, еще раз посмотрела на мармеладки — долго, прощально, — и решительно нажала кнопку с водой. Бутылка с грохотом упала в лоток.

— Я не буду их покупать, — сказала она, поднимая воду. — Потому что после произвольной, если все получится, я куплю себе целую коробку. Самую большую. И съем одну. Или две.

— Одну?

— Ну, может, три. Но не больше.

Илья не выдержал и всё же рассмеялся — впервые за последние дни. Легко, свободно, и так от души.

— Это план.

— Это стратегия, — поправила она важно. — Великая олимпийская стратегия. Мармеладка как мотивация.

Она подошла ближе — теперь между ними был какой-то метр, не больше. От нее пахло усталостью, мятной жвачкой и чем-то неуловимо сладким — может, тем самым мармеладом, который она так и не купила.

— Как твоя тренировка? — спросила она тихо.

— Нормально. — ответил он, пожав плечами. — Показательные через неделю. Просто поддерживаю форму.

— Тяжело?

— Что?

— Кататься, когда медалей уже нет.

Илья помолчал. Никто не задавал ему этого вопроса прямо. Все делали вид, что восьмое место — это нормально, что он справится, что все будет хорошо. А она спросила. Просто. Честно.

— Тяжело, — признался он. — Но легче, чем я думал.

— Почему? — мягко уточнила она.

— Потому что я понял кое-что. О страхе. О том, что главное.

Она смотрела на него, не отрываясь. В карамельных глазах плескался вопрос.

— И что главное?

— Не знаю еще до конца, — улыбнулся Илья. — Но кажется, это связано с людьми. Которые рядом.

Она опустила глаза. Потом снова подняла.

— Мне пора, — сказала тихо. — Завтра рано вставать. Тренировка.

— Я знаю.

Она задержалась на секунду и всё же робко спросила:

— Ты придешь? Смотреть?

— Если захочешь. — ответил он осторожно и моментально словил её мягкий кивок.

— Хочу.

Одно слово. А у него сердце ушло в пятки и обратно.

— Тогда приду, — сказал он.

Она улыбнулась — светло, открыто, совсем по-детски. Развернулась и пошла к лифту, сжимая в руке бутылку с водой.

У самых дверей обернулась.

— Илья!

— Что?

— Спасибо. За сегодня. За мармеладки. За... все.

Он по-доброму усмехнулся.

— Ты уже говорила.

— Я еще скажу. — мило пообещала Петросян, пока лифт открывался.

Секунда-два, она шагнула внутрь и исчезла за стальными дверями.

Илья же остался стоять в пустом холле, глядя на автомат с мармеладками, на то место, где она только что стояла, на воздух, который все еще пах ею.

Провел рукой по своим платиновым волосам — той самой, которой держал ее вчера.

— What the hell is going on? — выдохнул он одними губами.

И пошел к автомату с закусками.

Через минуту он уже стоял перед лифтом с маленькой пачкой мармеладок в руке. Самых разноцветных. Самых вредных. Самых счастливых.

Завтра, перед ее тренировкой, он найдет способ передать их. Без слов. Просто так. Потому что она заслуживает немного счастья. Даже перед произвольной. Даже с двенадцатью падениями из семнадцати.

Даже если съест только одну. Или две. Или три.

Илья улыбнулся своим мыслям и шагнул в открывшиеся двери лифта.

❤️🔥 ❤️🔥 ❤️🔥

Следующий день опять тянулся целую вечность.

Илья проснулся рано — сам не понял почему. Тело требовало отдыха после вчерашней тренировки, но мысли уже неслись куда-то вперед, к арене, к ней. Он полежал несколько минут, покопался в телефоне, прислушиваясь к себе. В груди пульсировало то самое тепло — живое, настоящее, опасное. Оно не исчезло за ночь. Наоборот — стало сильнее, разрасталось, заполняло пустоты, оставленные восьмым местом и рухнувшими надеждами.

Завтрак прошел быстро — он почти не чувствовал вкуса еды, механически проглатывая овсянку и запивая кофе. В столовой было пусто — только китайские спортсмены в углу да уставшие волонтеры. Ее не было. И не должно было быть — у нее тренировка с утра, последняя перед произвольной.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Тренировочная арена встретила привычным холодом и гулом.

Илья не планировал идти на ее тренировку. Честно говорил себе, что ему нужно работать над показательными, что у него своя программа, что нельзя постоянно думать о ней. Но он обещал вчера, и ноги сами несли его к катку, к знакомому входу, к бортику, у которого он стоял несколько дней назад.

В этот раз, он встал в тени, у самого выхода, откуда его не было видно с трибун. Просто посмотреть. Просто убедиться, что у нее все в порядке. Просто...

Она была на льду.

В черном тренировочном костюме, волосы опять в этом дурацком пучке, лицо сосредоточенное, почти злое. Рядом с бортиком — Глейхенгауз, с планшетом в руках, что-то выкрикивающий. Аделия слушала, кивала, а потом снова уходила в угол, чтобы разогнаться для прыжка.

Илья смотрел и считал. Не мог не считать.

Первый четверной — падение. Жесткое, плашмя, удар об лед, от которого у самого свело зубы. Она встала быстро, отряхнулась, поехала снова.

Второй — падение. Снова удар, снова лед, снова вставание.

Третий — падение.

Четвертый — падение.

Пятый — чисто. Она выбросила руки в стороны, проехала дугу, и на лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. Но Даниил уже кричал что-то, показывал на заход, и она снова уходила в угол.

Шестой — падение.

Седьмой — падение.

Восьмой — чисто.

Илья стоял у борта, вцепившись пальцами в пластик так, что костяшки побелели. Внутри закипало что-то страшное — смесь восхищения и ужаса. Желание выбежать на лед, схватить ее за руку, увести, защитить, сказать, что хватит, что нельзя так себя убивать, что прыжки не стоят того, чтобы разбиваться в лепешку. Буквально.

Она упала в девятый раз — и он дернулся вперед, едва сдерживая себя.

Нет. Нельзя. Это не его место. Не его тренировка. Не его право.

Десятый — чисто. Одиннадцатый — падение. Двенадцатый — опять падение.

Тринадцатый — она упала так сильно, что Илья, в моменте, зажмурился. Звук удара об лед отдался эхом в его собственных костях. А когда открыл глаза, она лежала на льду чуть дольше обычного. Секунду. Две. Три.

Потом медленно поднялась. Отряхнулась. Поправила пучок, хотя оттуда уже выбились пряди. И поехала снова.

Илья зажмурился. В груди защемило так сильно, что дышать стало трудно. Он смотрел, как она бьется с этими проклятыми четверными, как падает и встает, падает и встает, и чувствовал что-то, чему не мог подобрать названия. Восхищение? Боль? Гордость? Все вместе, замешанное в тугой, пульсирующий комок.

Она вставала. Каждый раз. Даже когда хотелось лежать и не двигаться. Даже когда сил не оставалось. Она вставала.

Когда тренировка закончилась, он развернулся и ушел. Не дожидаясь, пока она заметит его. Не желая мешать. Но мармеладки все еще лежали в кармане его толстовки, ожидая своего часа.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

Вечер опустился на Милан тяжелой, влажной дымкой.

Илья просидел в номере несколько часов, тупо глядя в телевизор и не понимая ни слова из итальянских новостей. Мысли были не здесь. Мысли были там — в ее номере, на ее тренировке, в ее глазах, полных страха и упрямства. Он перебирал в голове каждое падение, каждое вставание, каждый чисто сделанный прыжок. Двенадцать из семнадцати. Двенадцать раз она ударилась об лед. Опять, опять и ещё раз. И она всё равно вставала.

Когда часы показали одиннадцать, он встал, надел ту же темно-синюю толстовку, сунул руку в карман — мармеладки были на месте — и вышел в коридор.

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим пульсом в висках. Глупо. По-детски глупо. Просто постучать, отдать мармеладки, пожелать удачи и уйти. Что может быть проще? Зачем так сильно переживать?

Он нажал кнопку лифта, вошел, поднялся на четвертый этаж. Коридор был пуст, только где-то вдалеке гудел телевизор. Он прошел мимо 412, 414, 416. Остановился перед 418.

Замер.

Сердце билось так, будто он собирался прыгать четверной аксель на пустом месте. Ладони вспотели. Он вытер их о джинсы, снова сунул руку в карман, нащупал пачку мармеладок.

А вдруг она спит? Вдруг не одна? Вдруг не захочет открывать?

Секунда. Две. Три.

Он постучал. Тихо, почти неслышно и последовала лишь тишина

Потом шаги. Легкие, быстрые, босые по полу. Щелчок замка и дверь открылась.

Илья в который раз за последние дни, забыл, как дышать.

Аделия стояла на пороге.

Маленькая. Вновь такая маленькая, что он мог бы закрыть ее собой целиком, пряча от всего мира. Волосы — мокрые, тяжелыми темными прядями падали на плечи, на спину, на грудь. Они блестели в свете коридорных ламп, с них капала вода на тонкие ключицы, и на выступающие косточки. Она только что из душа — кожа еще влажная, чуть розовая после горячей воды. На ней — пижама.

Шелковые шорты, светлые, почти бежевые, открывающие длинные худые ноги. На них еще видны синяки от сегодняшних падений — фиолетовые, синие, желтеющие по краям, россыпью на коленях и бедрах. Боевые раны. И тонкий топик на лямках — такой же светлый, обтягивающий, открывающий плечи, ключицы, ложбинку между ними.

Надоедливая лямка мимолетно сползла с одного плеча — тонкая полоска ткани соскользнула, открывая куда больше, чем следовало бы. Но она не поправляла.

Пахло от нее ванилью. Чисто, сладко и так тепло. Домашним уютом, которого у него не было уже много лет. Запах детства, запах спокойствия, запах чего-то такого родного, что у него тут же защемило сердце.

Глаза — огромные, карамельные, без макияжа, обрамленные мокрыми ресницами — смотрели на него с удивлением. Чистым, открытым, детским удивлением.

— Илья? — голос тихий, чуть хрипловатый — то ли от усталости, то ли от долгого молчания, то ли от того, что она не ожидала его увидеть. — Ты...

Она запнулась, переводя взгляд с его лица на руку, которую он все еще держал в кармане. На толстовку, на джинсы, снова на лицо.

— Ты чего?

Илья сглотнул. Кадык дернулся, проходясь по горлу.

— Я... — голос сорвался. Он откашлялся, достал руку из кармана. В ней была пачка мармеладок. Та самая. Разноцветная. Счастливая. Чуть помятая от того, что он сжимал ее весь день. — Это тебе.

Она тут же посмотрела на мармеладки.

Долго. Очень долго. Перевела взгляд с пачки на его лицо, снова на пачку. В глазах мелькнуло что-то — недоверие? удивление?

— Ты... ты купил их мне?

— Да.

— Зачем?

Он просто пожал плечами, чувствуя себя мальчишкой на школьной дискотеке. Неловким, неуклюжим, совершенно не знающим, что делать с руками и куда девать глаза.

— Ты сказала, что после произвольной купишь. Я подумал... может, тебе нужно немного счастья до. А не после.

Она всё также смотрела на него во все глаза. В них плескалось что-то — робость, нежность, что-то еще, чему он не мог подобрать названия. Что-то, от чего сердце билось с такой силой и скоростью, что становилось страшно.

— Ты... ты стоял у автомата и думал обо мне?

— I've been thinking about you a lot. — вырвалось само.

Повисла тишина. Тягучая, сладкая, опасная. Воздух между ними загустел, нагрелся, заполнился чем-то невысказанным.

А потом она шагнула к нему и обняла.

Просто — обняла. Уткнулась лицом ему в грудь, прижалась всем телом, тонкими руками обхватывая за талию. Мокрые волосы касались его подбородка, пахло сладостью, уютом и теплом. Она была такая маленькая — макушка едва доставала ему до плеча. Такая хрупкая — он чувствовал каждый позвонок под тонкой тканью топика. Такая живая — дрожала чуть-чуть, то ли от холода, то ли от эмоций, то ли просто потому, что сегодня упала двенадцать раз.

Илья на мгновение замер. Руки повисли в воздухе, не зная, куда деться.

Потом медленно, очень медленно, опустил их ей на спину. Прижал к себе. Осторожно, боясь сломать, боясь спугнуть, боясь, что она исчезнет.

И Петросян вздохнула — глубоко, судорожно, будто сбрасывая груз всего дня. Всех двенадцати падений. Всего страха. Всей усталости.

— Спасибо, — прошептала куда-то ему в толстовку. Голос дрожал, срывался, ломался. — За все. За мармеладки. За сегодня. За... просто за то, что ты есть.

Илья прижал ее крепче. Чувствовал, как бьется ее сердце — быстро, нервно, как птица в клетке. Чувствовал тепло ее тела сквозь тонкую ткань. Чувствовал, как его собственная грудь вибрирует от каждого ее слова.

— Ты уже говорила, — сказал он тихо. Голос сел окончательно.

— Я еще скажу миллион раз, помнишь?

Она не отпускала. Он не отпускал.

Секунда. Две. Три. Почти целая вечность.

— Знаешь, — сказал он тихо, — тебя обнимать очень неудобно.

Она приподняла голову и посмотрела на него снизу-вверх. В карамельных глазах — вопрос. Мокрые ресницы слиплись, на кончиках волос блестели те самые капли воды.

— Что?

—Well, you're small. Мне приходится сгибаться в три погибели. Спина затечет.

Она моргнула. Потом улыбнулась — светло, озорно, совсем по-детски. Это мягкое действие моментально осветило все её лицо, прогоняя тени усталости.

— Тогда все. Не мучайся. Отпускай.

Но не отпустила. И он не отпустил.

— Ну уж нет, — сказал Илья. — I'll suffer through it. Оно того стоит.

Она рассмеялась — тихо, удивленно, счастливо. Смех вибрацией отдался в его груди. Уткнулась носом ему в толстовку снова.

— Ты... — начала она.

— Я знаю, — перебил он. — Ты уже говорила.

— Я не это хотела сказать.

— А что?

Она помолчала. Потом подняла голову, посмотрела ему в глаза. Взгляд прямой, открытый, чуть влажный.

— Ты хороший. Правда, очень хороший.

Илья почувствовал, как краснеет. По-настоящему, как мальчишка. Щеки загорелись, уши, кажется, тоже. Он отвел взгляд на секунду, потом снова посмотрел на нее.

— Ну... спасибо.

Она улыбнулась — довольно, по-кошачьи. Отстранилась чуть-чуть, взяла из его руки мармеладки, повертела в пальцах. Пачка хрустнула. Она поднесла ее к лицу, понюхала, зажмурилась от удовольствия.

— Я съем одну сегодня, — сказала серьезно. — Как талисман. Остальные — после произвольной.

— А если не получится?

— Получится, — она посмотрела на него твердо. В глазах — сталь, знакомая по ее взгляду на льду. — Потому что ты сказал, что получится. А ты... ты не врешь.

Илья сглотнул.

— I'm not lying.

— Вот.

Она стояла в дверях — маленькая, мокрая, в шелковых шортах и сползшем топике на одно плечо, с мармеладками в руке, и смотрела на него так, будто он был самым важным человеком в ее жизни.

Свет из номера падал ей за спину, обрисовывая силуэт мягким золотистым ореолом. Влажные пряди прилипли к вискам. Она казалась хрупкой — и одновременно бесконечно смелой.

— Удачи завтра, — сказал он хрипло. — Я буду на трибунах.

Она едва заметно улыбнулась.

— Знаю.

— You can handle it.

— Знаю.

— Я... — он запнулся.

Слова толпились внутри — горячие, неловкие, слишком настоящие. Хотел сказать что-то важное. Самое важное. То, что вертелось на языке весь вечер, с тех пор как он увидел её с мокрыми волосами и усталой улыбкой. Но слова застряли.

Она посмотрела на него внимательно. И кивнула — будто поняла без объяснений.

— Иди спать, — сказала мягко. — Завтра длинный день.

— Ты тоже иди.

— Пойду. Съем мармеладку и пойду.

Он улыбнулся — коротко, тепло. Развернулся, чтобы уйти.

— Илья! — окликнула она.

Он обернулся.

— Я правда рада, что ты есть. — сказала она серьёзно, без тени шутки.

Коридор вдруг стал слишком узким.

Он смотрел на неё — маленькую, мокрую, счастливую — и чувствовал, как внутри всё болезненно сжимается от нежности. От страха. От того, насколько это важно.

— Me too, — сказал тихо. — Очень.

И заставил себя развернуться.

Шёл к лифту медленно, чувствуя, как на худи остаётся её сладкий ванильный аромат. Как ладони всё ещё помнят тепло её талии. Как в груди пульсирует что-то огромное, живое, настоящее.

За спиной щелкнула закрывающаяся дверь, а в груди все еще пульсировало тепло.

Живое. Настоящее. Опасное, но совершенно прекрасное.