𝒑𝒓𝒆𝒔𝒔𝒖𝒓𝒆 𝒎𝒂𝒌𝒆𝒔 𝒅𝒊𝒂𝒎𝒐𝒏𝒅𝒔

     Милан встретил его теплом.

     Не тем спасительным, курортным, от которого хотелось поскорее раздеться и нырнуть в море. И не тем ласковым, что ластилось к коже ранними утрами. Это было тяжелое, настырное тепло, которое забиралось под толстовку с олимпийской символикой, затекая прямиком в легкие вместе с выхлопными газами и запахом разогретого асфальта.

     Февраль. Олимпиада. А здесь пахло апрелем и близкой грозой.

     Илья Малинин вышел из автобуса делегации и на секунду замер, щурясь от яркого солнца, которое било прямо в глаза, отражаясь от стеклянных фасадов олимпийской деревни. Вокруг гудело, переливалось, кричало на всех языках мира. Китайцы с флагами, итальянские волонтеры в фирменных синих ветровках, японские журналисты, охотящиеся за каждым чихом своих звезд. Мир, сжавшийся в одну точку. Мир, который смотрел на него.

     Он знал этот взгляд. Чувствовал кожей. Тысячи камер, миллионы пар глаз — все они крепко вцеплялись в него задолго до того, как он выйдет на лед. Американский фигурист с русской фамилией, мальчик, который разучился падать. Тот, кто делает четверной аксель. Тот, от кого ждут невозможного.

     Илья поспешно закинул сумку на плечо и пошел к своему корпусу, лавируя между толпами. Он старался не смотреть по сторонам, не ловить эти взгляды. Но они липли к нему так, как та самая миланская теплота. Кто-то выкрикнул его имя дважды. Он даже не обернулся, потому что внутри было слишком пусто и глухо.

     Это состояние он знал слишком хорошо. Гул напряжения, который не стихает ни на минуту. Он просыпался с ним уже который год подряд. Ел, пил, тренировался, ложился спать. Иногда Илье и вовсе казалось, что этот гул — его настоящий голос, а все остальное — просто декорации. Улыбки для прессы. Ответы на вопросы. Пожатия рук.

     Настоящий он — где-то там, внутри этой глухой, ровной вибрации.

     Он не боялся. Нет. Страх — это для тех, кто сомневается. А он ни на секунду не сомневался в своих прыжках. Четверной лутц, четверной флип, четверной сальхов — они были его алфавитом, его родным языком, на котором он говорил лучше, чем на английском. Четверной аксель — его коронный удар, то, что отделяло его от остальных, как пропасть.

     Илья Малинин не просто прыгал. Он доказывал, что гравитация — это всего лишь условность. Только вот Олимпиада — это далеко не просто математика.

     Он знал это. Знал той частью сознания, которую тщательно прятал ото всех, даже от самого себя. Прыжки можно выучить, натренировать, вшить в мышечную память так, что они будут получаться даже во сне. Но Олимпиада — это нервы. Это воздух, спрессованный в такую плотную субстанцию, что им невозможно дышать. Это взгляд судей, которые видят не просто элементы, а историю. Это ожидание, которое висит над тобой, как дамоклов меч.

     Он приехал с готовым оружием.

     Короткая программа. «Dies Irae», резкость, надрыв и эта бешенная уверенность. Он начинал ее с мощного четверного лутца, такого, от которого лед шел трещинами, а заканчивал дорожкой шагов, где его коньки высекали искры, а тело двигалось с той хищной грацией, которую невозможно натренировать — она либо есть, либо нет. У него была. Илья знал это. Знал, как хорош в этой программе.

     Произвольная — отдельная история. Тяжелая, насыщенная, почти мрачная и с его же голосом в придачу. Он сам выбрал эту музыку, сам резал ее, выстраивая драматургию так, чтобы зритель не успевал вздохнуть. Каскады четверных, которые публика ждала как фейерверк, сменялись вращениями, где он терял себя в центре льда. Он хотел, чтобы эта программа кричала. Чтобы после его проката в зале повисала та особенная тишина, которая дороже любых аплодисментов.

     Он знал: все ждут золота.

     И каждой клеточкой тела ненавидел это. Люто, почти до зубного скрежета.

     Потому что ждать золота — это ждать идеала. А идеал — штука скользкая. Он не прощает слабости. Не прощает сомнений. Не прощает человечности.

     Илья зашел в лифт, нажал кнопку своего этажа и почти моментально прислонился спиной к прохолодной металлической стене. На секунду закрывая свои аквамариновые глаза. В голове сразу поплыли обрывки программ — его собственных и чужих. Он видел их, слышал музыку, чувствовал лед и отчётливо представлял, как ледяная крошка взметалась в воздух.

     И вдруг, откуда-то из глубин памяти, всплыло совсем другое.

     Миниатюрная девушка с темными, почти чёрными глазами. Русская. Под нейтральным флагом. Он видел видео её выступления, наверное, около десятка раз. «Yo Soy Maria». Жгучее танго. Кто-то скидывал в чат команды, где-то оно просто всплывало в ленте его рекомендаций, не важно. Главное, что всё всегда сводилось к одному — она была своеобразной сенсацией, прорывом, нечто невиданным и таким манящим.

     Илья тогда скользил лишь пустым взглядом по экрану. Вот, мелькнуло худенькое запястье, чуть скрытое под красной перчаткой. Вот, острый локоть и собранные в тугой пучок шоколадные волосы. И глаза. Эти карие глаза. Такие странные, недетские, будто она видела то, чего не видит никто.

     Он выключал видео, каждый раз, почти что сразу. Не хотел досматривать, не хотел анализировать, а просто думал: «Очередная история. Продадут боль, получат баллы».

     Сейчас же, в душной кабине лифта, это воспоминание кольнуло чем-то новым и совершенно неуловимым.

     Лифт дернулся и остановился. Двери разъехались в сторону.

     В коридоре было пусто и тихо. Только где-то в конце кто-то говорил по-итальянски, быстро и эмоционально. Илья вышел, как в тумане. Поправил лямку сумки и лениво направился к своему номеру.

     Он ещё не знал, что через несколько часов столкнется с ней в холле. Что она пройдет мимо, даже не взглянув, и это равнодушие ударит куда сильнее, чем если бы она бросилась к нему за автографом.

     Не знал, что будет стоять у борта на ее тренировке, рядышком с Гуменником, чувствуя, как это страстное танго раздирает его изнутри, заставляя кровь бежать по венам быстрее.

     Не знал, что через несколько дней, раздавленный собственным падением, восьмым местом и рухнувшим миром, он найдет ее в пустом коридоре — такую же разбитую, с дипломом шестого места в руках и глазами, полными боли, которая совсем не имеет отношения к спорту.

     Он не знал ничего.

     Он просто шел по длинному, безликому коридору олимпийской деревни, пока надоедливое тепло продолжало липнуть к коже, а сердце билось ровно, глухо, напряженно, отсчитывая секунды до того момента, когда его мир перестанет быть прежним.

❤️‍🔥 ❤️‍🔥 ❤️‍🔥

     За день до своей произвольной программы, Илья как-то нервно толкнул стеклянную дверь, выходя из жилого корпуса в главный холл. Нужно было забрать аккредитацию — организаторы звонили уже трижды, по причине того, что произошел какой-то сбой в системе. Мелочь, но без нее не пустят на завтрашнюю финальную тренировку перед самим выступлением. Он шел, уткнувшись в телефон, перечитывая сообщения от матери, когда мир привычно сузился до экрана и собственных шагов.

     Поэтому он не увидел, как из стеклянных дверей главного входа вылетела она.

     Удар пришелся куда-то чуть ниже плеча — так резко, неожиданно, сопровождаемый глухим стуком чемодана, который завалился набок и покатился по плитке.

     — Черт, — выдохнул кто-то рядом, так тонко и растерянно.

     Илья моментально поднял свои глаза от экрана.

     Прямо перед ним, в каком-то полуметре, стояла она.

     Маленькая. Совсем крошечная в этом огромном холле с высокими потолками. На ней было огромное худи — серое, бесформенное, размера на три больше, чем нужно. Руки полностью скрывались в рукавах, только кончики пальцев виднелись, вцепившиеся в край мягкой ткани. Худи мешковатое, безразмерное, но почему-то это делало ее еще более хрупкой. Почти невесомой.

     И волосы.

     Длинные, темные, распущенные — они падали на плечи, на грудь, на это дурацкое худи, тяжелой волной до пояса. Выбивались из-под капюшона, когда она бежала, и теперь лежали беспорядочно. Несколько густых прядей даже прилипли к пунцовым губам, но она их не поправляла.

     Потому что смотрела на него.

     Темные глаза — огромные на бледном лице, обрамленные темными же ресницами — распахнулись широко, и на долю секунды в них мелькнуло узнавание. То самое, к которому он привык. Которого ждал.

     А потом погасло.

     — Извините, — выдохнула она по-русски, быстро, почти скороговоркой. Даже не улыбнулась. Просто дернула уголком губ — жест вежливости, не более.

     И сразу отпустила взгляд.

     Отпустила его, так легко и просто.

     Наклонилась, подхватила чемодан одной рукой — тот был огромным, тяжелым, явно набитым под завязку, и девушка едва удерживала его на колесах. Другой рукой поправила лямку спортивной сумки на плече. Волосы снова упали на лицо — она мотнула головой, отбрасывая их назад, и это движение было таким естественным, таким не постановочным, что у Ильи перехватило дыхание.

     Она пошла дальше.

     К лифтам.

     Почти понеслась, как фурия и даже не обернулась.

     А Илья продолжил стоять посреди холла с телефоном в руке, чувствуя, как кто-то сзади обходит его, безсвязно бормоча. Он просто смотрел, как она идет к лифтам — маленькая фигурка в мешковатом худи, с длинными волосами, с огромным чемоданом, который она тащила за собой, чуть приподнимая на неровностях плитки.

     Она нажала кнопку вызова. Лифт открылся сразу, будто ждал только ее.

     И только перед тем, как войти внутрь, она всё же обернулась. Коротко. Скользяще. Будто проверяла, не идет ли кто следом.

     Их взгляды встретились снова — через полхолла, через десятки метров, через этот гул олимпийской деревни, который вдруг стал тише.

     Секунда.

     Две.

     Она первой отвела глаза и шагнула в лифт. Двери сомкнулись за ней почти сразу же, скрывая серое худи, темные волосы и этот странный взгляд, который успел зацепить что-то глубоко внутри.

     Илья наконец выдохнул, ведь только сейчас понял, что не дышал последние секунд тридцать.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

     На следующий день Милан накрыло плотной облачностью.

     Тепло никуда не делось — оно просто стало тяжелее, влажнее, предгрозовым. Воздух лип к его бледной коже, затекая в легкие и оседая на языке привкусом близкой бури. Илья чувствовал его каждой клеткой, пока ехал в автобусе до тренировочной арены. Запотевшие стекла, такие знакомые, но чужие лица, гул мотора — все казалось нереальным, размытым, как сон, из которого никак не проснуться.

     Последняя тренировка перед произвольной.

     Последний шанс поймать тот самый ритм, ту самую уверенность, с которой он выйдет на лед вечером. Последний шанс доказать самому себе, что он готов. Что корона сидит на голове ровно и не упадет в самый ответственный момент.

     В голове было пусто и гулко одновременно.

     Он прокручивал программу снова и снова — каждый заход, каждый выдох, каждое вращение. Четверной аксель, флип, лутц и риттбергер. Дорожка. Сальто. Он знал это все наизусть, до онемения в пальцах, до дрожи в коленях, до противного холодка под ложечкой, который появлялся каждый раз перед важным стартом.

     Но сегодня дрожь была другой.

     Сегодня в ней примешивалось что-то еще. Что-то, связанное с темными глазами, которые смотрели сквозь него вчера в холле. Что-то, связанное с длинными волосами, тяжелой волной падающими на худые плечи. Что-то, от чего внутри разливалось странное, непонятное тепло — не то, миланское, настырное, а совсем другое. Живое. Опасное. Она ему снилась, чёрт возьми. Снилась, и что с этим делать, он категорически не понимал.

     Ледовая арена встретила его привычным холодом и запахом свежего льда. Этот запах действовал на Илью всегда одинаково — собирал в кулак, настраивал, заставлял кровь бежать быстрее. Лед не предавал. Лед всегда ждал.

     Он переоделся быстро, почти механически. Черные тренировочные штаны, простая футболка, коньки, которые помнили каждое его падение и каждый взлет. Длинные пальцы чуть дрожали, когда затягивал шнурки — едва заметно, но дрожали.

— It's okay. Pull yourself together, — сказал себе тихо. — The gold will be yours.

     Вышел на разминку, сделал круг, другой. Белоснежный лед скользил под коньками привычно, послушно, будто говорил: «Я здесь, я твой, делай что хочешь». Краем глаза заметил Петра, который уже вовсю резал лед на противоположной стороне. Гуменник выглядел собранным, даже немного злым — в хорошем смысле. Перед произвольной все становились немного злыми. Злость помогала. Злость давала силу.

     Илья прокатился мимо него, хлопнув по борту на прощание, и уже собрался уходить в свой угол, когда взгляд зацепился за что-то у входа в зону спортсменов.

     Сначала он не поверил.

     Сердце дернулось куда-то в горло, пропустило сокрушительный удар, потом еще один.

     Аделия стояла там.

     У самого бортика, рядом с Вероникой Дайнеко — тренером Петра. Маленькая, но теперь совсем другая. Не в том дурацком худи, скрывающем все. Сегодня на ней были джинсы — простые, потертые, облегающие худые ноги, которые вчера прятались в мешковатой ткани спортивок. И белый топ. Обычный, хлопковый, с тонкими лямками, открывающий бледные плечи и острую линию ключиц. Сверху — небрежно накинутая кофта с символикой AIN, нейтральных атлетов. Светло-бирюзовая, свободная, она надоедливо сползала с одного плеча, но девушка не поправляла.

     Одно оставалось неизменным — темные волосы снова были распущены.

     Они падали тяжелой волной — на плечи, на грудь, на логотип кофты, на тонкие руки, которыми она жестикулировала, рассказывая что-то Веронике. Волосы блестели под ярким светом арены, переливались шоколадными оттенками, и Илья поймал себя на том, что не может отвести взгляда от того, как одна прядь касается ее ключицы при каждом движении. Ему тут же захотелось подъехать к ней, поднимая облако ледяной крошки в воздух и заправить её за ушко. Хотелось сказать что-то глупое и очень смешное, чтобы словить контакт. Хотелось официально представиться, поболтать, узнать её настоящую и обменяться инстаграмами. Хотелось... Хотелось всего.

     А потом Пётр закончил круг и подъехал к борту.

     Илья увидел, как она моментально шагнула к нему — легко, будто невесомая в этом своем белом топе и джинсах. Как протянула руки и обняла Гуменника, что-то шепча на ушко. Крепко, по-дружески, но в этом объятии было что-то теплое, настоящее, свое. Пётр улыбнулся ей, что-то ответил — она рассмеялась в ответ, запрокинув голову, и волосы качнулись тяжелой волной.

     А Илья просто смотрел, пока внутри что-то кольнуло.

     Остро, неожиданно, до противной горечи под языком.

     Она обнимала Петра. Она смеялась с Петром. Она пришла сюда ради Петра.

     А он стоял по другую сторону катка, такой чужой, далекий, не имеющий к этому миру никакого отношения.

     Гуменник что-то еще сказал ей, легонько хлопнув по плечу и уехал прямиком в центр. А она осталась у борта, рядом с Вероникой, поправляя свои роскошные, но такие надоедливые волосы и откидывая их назад, пока не повернула голову.

     И увидела его.

     Их взгляды встретились во второй раз — через всю ширину катка, через белую разметку, через чужие фигуры, скользящие по льду. И снова, как вчера в холле, эта долгая, тягучая секунда. Только теперь все было иначе.

     Теперь она не смотрела сквозь.

     Она смотрела на него.

     Прямо. Открыто. Карамельные глаза — огромные, обрамленные пушистыми ресницами — впились в него, будто пытались прочитать что-то, разгадать, понять. В них не было узнавания в привычном смысле — того самого блеска, к которому он привык. Не было восхищения. Не было приветствия, но было что-то другое.

     Абсолютное любопытство. Изучение. Вопрос.

     Илья не выдержал первым.

     Он резко отвернулся — так резко, что шею моментально пронзило режущей болью. Сделал глубокий вдох, потом еще один. В голове стучало: «Четверной аксель. Четверной аксель. Только об этом думай. Только о прыжке. Только о льде».

     Но думалось только о ней.

     О том, как она обнимала Гуменника. Как смеялась, запрокинув голову. Как волосы падали на спину.

     О том, что она здесь. Что она видит его. Что она, возможно, смотрит сейчас, как он будет прыгать.

     Кровь-предательница моментально прилила к лицу, надоедливо запульсировав в висках. Илья разогнался.

     Заход — жесткий, почти агрессивный. Он не чувствовал льда под коньками, не чувствовал ничего, кроме этого дикого, первобытного желания: пусть она увидит. Пусть поймет. Пусть посмотрит на него так же, как смотрела на Петра. С теплом. С признанием. С чем угодно, только не с этим спокойным, изучающим любопытством.

     Толчок — мощнее, чем обычно, будто он пытался вложить в него все, что накопилось за последние сутки. Всю злость на себя. Весь страх перед вечером. Всю эту странную, разъедающую ревность к собственному новому другу.

     Вращение.

     Воздух резал лицо, лезвие высекало искры, мир завертелся вокруг бешеной каруселью. Илья закрыл свои аквамариновые глаза лишь на долю секунды — и увидел ее. Темные волосы. Белый топ. Объятия, которые достались не ему.

     Приземление.

     Чисто. Идеально.

     Лед брызнул из-под конька, он проехал дугу, затормозил и только тогда позволил себе выдохнуть. Легкие горели, сердце колотилось где-то в горле, ноги дрожали от напряжения. Наверное, это был лучший четверной аксель за последние недели. Может, даже за весь сезон.

     Он обернулся к борту, где стояла Вероника, но там уже никого не было.

     Только Пётр, который показывал ему большой палец, широко улыбаясь. И пустое место у бортика, где только что стояла маленькая фигурка в джинсах и белом топе. Воздух на том месте еще хранил ее присутствие — Илья готов был поклясться, что чувствует его.

     Ушла.

     Даже не досмотрела.

     Или досмотрела, но ушла сразу, не оглядываясь. Как вчера. Как всегда. Будто он — просто часть фона. Часть льда. Часть этого мира, в котором она существует отдельно, сама по себе, в своем собственном ритме, куда ему нет входа.

     Илья провел рукой по волосам — платиновым, крашеным, взлохмаченным после прыжка. Запустил пальцы в пряди, сжал их так сильно, что стало даже больно. Откинул голову назад, глядя в потолок арены, на эти бесконечные фермы, лампы, конструкции.

     В груди что-то сжалось.

     Сжалось так сильно, что дышать стало трудно.

     Она ушла.

     Даже не взглянула на него после прыжка. Даже не задержалась на секунду. Пришла ради Петра, постояла, поговорила, обняла — и ушла. А он остался здесь, на льду, с лучшим прыжком в жизни и чувством, будто проиграл самое важное сражение.

     — Не расслабляйся, Илья.

     Голос отца прозвучал от борта — резкий, требовательный, без тени одобрения. Рафаэль Арутюнян стоял рядом, сложив руки на груди, но говорил именно отец. Смотрел на Илью в упор, и в этом взгляде не было места слабости.

     — Один прыжок ничего не значит. Вечером все решится. Соберись.

     Илья дернул головой, проглатывая ком в горле.

— I am pulled together.

     — Собран он, — отец хмыкнул. — Тогда почему смотришь туда, где стояла эта девчонка? Думай о деле. О сегодняшнем вечере. О золоте. Остальное подождет.

     Арутюнян молчал, но в его глазах на долю секунды мелькнуло что-то — понимание? сочувствие? — Илья не успел разобрать. Отец уже развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь.

     — Слышишь меня? — бросил через плечо. — Золото. Все остальное потом.

     Золото.

     Илья посмотрел на лед под ногами. На следы, которые оставили его коньки. На пустое место у борта.

     — Gold, — повторил он тихо.

     Но почему-то в голове снова всплыли темные глаза, распущенные волосы и объятия, которые достались не ему.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

     Утро следующего дня встретило Илью серым, размытым светом, сочащимся сквозь неплотно задернутые шторы.

     Он не спал всю ночь. Он просто лежал, глядя в потолок, и пытался не думать.

     Не думать о вчерашней ночи. О том, как лед уходил из-под ног. О том, как четверные, которые он делал с закрытыми глазами с двенадцати лет, рассыпались в прах один за другим. О том, как зал, который должен был взорваться овациями, сначала затих, а потом захлопал вежливо, сочувственно, почти убийственно.

     Восьмое место.

     Он сжал зубы до противного скрежета. Челюсть заныла, мышцы лица свело судорогой, но он не мог разжаться — будто если отпустит, то развалится сам. Весь. На куски. Восьмое место после первого в короткой. Провал, который войдет во все хроники. Провал, который будут обсуждать, разбирать на цитаты, показывать в нарезках «самых громких падений Олимпиад». Он подвел всех. Тренеров. Семью. Страну. Себя.

     Особенно себя.

     Телефон на тумбочке мигнул — сотни сообщений, на которые он не мог смотреть. Соболезнования? Утешения? Попытки подбодрить? Все это было хуже молчания. Каждое уведомление — маленькая игла под кожу. «Ты как?» — «Держись» — «В следующий раз получится». В следующий раз. Через четыре года. Четыре года ждать, чтобы снова иметь шанс провалиться.

     Он перевернул телефон экраном вниз и заставил себя встать. Тело слушалось плохо — будто бы и не его вовсе. Ноги ватные, руки чугунные, голова пустая и одновременно набитая ватой, через которую пробивались только обрывки вчерашнего кошмара. Падение. Еще одно. Судьи с каменными лицами. Табло. Цифры, которые горели приговором.

     Горячий душ не помог — вода стекала по телу, а он стоял, упершись лбом в прохладный кафель, и чувствовал только пустоту. Глухую, тяжелую, заполнившую все внутри до краев. Даже дышать было трудно — воздух входил в легкие, но кислорода не давал. Просто проходил насквозь, не задерживаясь.

     Он закрыл глаза под струями воды и вновь увидел ее.

     Темные глаза. Длинные волосы. Объятия с Петром, которые достались не ему.

     От чего-то это кольнуло больнее, чем воспоминания о вчерашних падениях.

     Он оделся механически — первое, что попалось под руку. Потертые джинсы, черная футболка, толстовка, натянутая до подбородка. Платиновые волосы торчали в разные стороны — он даже не потрудился их пригладить. Какая разница. Зеркало в прихожей отразило чужое лицо с темными кругами под глазами, с запекшейся кровью в уголке губ — ночью прокусил губу, сжимая зубы, и даже не заметил. Илья отвернулся и вышел.

     Олимпийская деревня гудела привычной жизнью. Кто-то смеялся в коридоре, кто-то обсуждал вчерашние старты. Его вчерашний провал. Илья натянул капюшон глубже и почти побежал к лифту. Лифт был полон — он вжался в угол, спрятал лицо. Кто-то хлопнул его по плечу, сказал что-то ободряющее. Он кивнул, не слыша.

     Столовая.

     Он ненавидел это место. Слишком людно, слишком шумно, слишком много чужих глаз. Сегодня ненавидел особенно остро — каждый взгляд казался пропитанным жалостью. «Смотрите, это тот американец, который провалился». «Восьмое место после первого». «Не выдержал давления».

     Но есть было надо. Тело требовало, даже когда душа ничего не хотела. Пустота внутри требовала заполнения, но еда не помогала. Ничего не помогало.

     Он взял поднос наугад — йогурт, круассан, кофе, который не хотелось пить. Руки дрожали, когда ставил чашку. Едва заметно, но дрожали. На мгновение, он спрятал их в карманы, сжимая в кулаки.

     Сел за свободный столик в углу. Не к американцам, а в гордом одиночестве, спиной к залу, и уставился в одну точку. Белая стена. Трещина на плитке. Пятно от кофе, которое кто-то не отмыл. Можно смотреть бесконечно, когда внутри — ничего.

     — Тут занято?

     Голос Пётра совсем внезапно вырвал из оцепенения. Илья поднял глаза.

     И сердце остановилось.

     Пётр стоял напротив с подносом, заставленным едой. А рядом с ним — она.

     Аделия.

     В том же огромном худи, что в день приезда. Сером, бесформенном, скрывающем все. Волосы, на этот раз, были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались тонкие прядки — падали на шею, на лоб, но она их не замечала. Лицо бледное, без макияжа, под глазами тени — она тоже явно не спала. На подносе был только мелисовый чай и яблоко. Худая, почти прозрачная в этом утреннем свете.

     Илья замер.

     Сердце дернулось куда-то в горло — болезненно, неожиданно, пропустило удар, потом еще один. Он не ожидал ее увидеть. Не ожидал, что она подойдет. Не ожидал, что будет сидеть так близко.

     Пустота внутри судорожно вздрогнула. Края этой черной дыры, которая разъедала его изнутри, вдруг запульсировали в ее присутствии. Сжались? Расширились? Он не мог понять. Знал только одно — ее присутствие отозвалось внутри чем-то, чему не было названия.

     Она села рядом с Петром, через стул. Не напротив Ильи. Не рядом. На безопасном расстоянии. Между ними был пустой стул — может, сантиметров сто, может, целая пропасть. Для Ильи это расстояние горело огнем. Слишком далеко. Слишком.

     Он хотел, чтобы она села ближе. Хотел чувствовать тепло ее тела, видеть каждую ресницу, слышать дыхание. Хотел, чтобы это дурацкое расстояние исчезло, провалилось, сгорело.

     Петросян же положила яблоко на салфетку и начала сосредоточенно резать его ножиком — тонкие дольки, аккуратные, будто медитация. И не поднимала глаз.

     Смотрела только на яблоко. На свои пальцы. На тарелку. Куда угодно, только не на него.

     Илья же смотрел на нее и чувствовал, как внутри закипает что-то горькое. Подними глаза. Пожалуйста. Посмотри на меня. Хоть раз посмотри так, как смотрела тогда на тренировке — изучающе, любопытно, не сквозь.

     Но она не поднимала.

     — Привет, — Гуменник плюхнулся напротив, ломая неловкость. — Выглядишь как ходячее несчастье. Ешь давай.

     Илья лишь дернул плечом, отодвигая круассан.

     — Не хочу.

     Голос прозвучал в тишине хрипло, почти чужо. Он слышал себя будто со стороны — будто кто-то другой говорил его голосом.

     — Надо, — Пётр уже намазывал масло на булку. — Завтрак — главный прием пищи. Спортивная дисциплина. Все дела.

     Илья молчал.

     Он просто не слышал Петра. Совсем. Все его существо было настроено на нее — на тихий звук ножа, режущего яблоко, на легкое дыхание, на то, как одна непослушная прядь упала на щеку и касалась кожи при каждом движении. Он чувствовал ее присутствие каждой клеткой — боковым зрением, кожей, этим странным шестым чувством, которое включилось вчера на тренировке и не отключалось до сих пор.

     Она не смотрела на него.

     Вообще.

     Пилила яблоко, отрезая тонкие дольки, и не поднимала глаз. Будто его не существовало. Будто он снова был пустым местом, стеной, о которую она задела чемоданом в первый день.

     Это было почему-то больнее, чем если бы смотрела с жалостью. Жалость — это хоть какая-то эмоция. А это — ничего. Пустота. Такая же, как внутри него самого.

     Илья молча сжал пальцы в кулак под столом. Ногти тут же впились в ладонь — он почти хотел почувствовать боль. Физическую. Настоящую. Чтобы заглушить эту, другую, которая разъедала изнутри.

     Он хотел заговорить с ней. Сказать что-то — неважно что. Спросить, как она. Сказать, что видел ее выступление на чемпионате России. Что она упала, но встала и это его восхитило. Что он понял что-то важное, глядя на этот огненный взгляд после, даже несмотря на сковывающую уязвимость.

     Но язык не слушался. Слова застревали в горле комьями.

     Она была так близко. И так бесконечно далеко.

     Пустой стул между ними горел адским пламенем.

     — Я пойду, — вдруг сказала Аделия тихо. Петру. Не ему.

     Илья тут же дернулся. Внутри что-то оборвалось.

     Она встала, подхватывая поднос, и уже сделала шаг. Уходит. Снова уходит. Как тогда из холла. Как с тренировки. Не оглядываясь. Не задерживаясь. Будто он — пустота.

     И вдруг девушка остановилась.

     Повернула голову.

     Их взгляды встретились — в третий раз. И снова эта долгая, тягучая секунда. Темные глаза смотрели прямо на него — не сквозь, не мимо. В него. В самую глубину. В эту черную дыру, которая разъедала его изнутри.

     Илья забыл, как дышать.

     Она смотрела — и в этом взгляде не было жалости. Не было сочувствия. Не было той липкой, противной сладости, которой его кормили последние часы. В нем было что-то другое. Понимание? Узнавание? Он не знал.

     Знал только, что этот взгляд пробил пустоту. Насквозь.

     — Бывает, — сказала она просто. Тихо, почти шепотом. — Со всеми бывает. Ты... ты не думай, что ты один такой.

     И ушла.

     Быстро, легко, почти неслышно. Оставив после себя только запах яблока и чего-то неуловимого — может, шампуня, может, просто ее присутствия, которое заполнило воздух вокруг. И пустой стул. И недоеденное яблоко на тарелке.

     Илья смотрел ей вслед, пока дверь столовой не закрылась. Смотрел на пустое место, где она только что стояла. Где сидела, а потом на дверь, которая все еще чуть покачивалась.  

     Внутри пульсировало что-то странное. Не боль. Не тепло. Что-то среднее. Пустота, которая была там секунду назад, теперь пульсировала живым. Края черной дыры засветились.

     Пётр что-то говорил — про то, что это уважение, что она не болтливая, что если сказала, значит правда думает. Илья кивал, не слыша. Смотрел на дверь.

     — Она меня пожалела, — глухо ответил он на своём ломаном русском, хотя не был уверен, что говорит это вслух. Слова вышли сами.

     — Нет, — Гуменник вдруг стал серьезным. — Если бы она тебя жалела, она бы не ушла так быстро. Она бы смотрела на тебя этими своими глазищами и вздыхала. А она сказала дело и ушла. Это уважение, Малинин. Не путай.

     Илья не нашелся, что ответить.

     Он просто сидел и смотрел на дверь, за которой она исчезла.

     И чувствовал, как внутри, в самой глубине пустоты, загорается крошечный огонек.

     Слабый. Едва теплящийся, но такой живой.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

     — Пойдем прогуляемся, — предложил Пётр, когда спустя пол часа они наконец вышли из столовой.

     Илья хотел почти сразу же отказаться. Хотел забиться в номер и лежать лицом в стену до конца Олимпиады, пока этот кошмар не закончится. Но русский фигурист смотрел на него с таким упрямым дружелюбием, что сказать «нет» было просто невозможно. К тому же, в номере было душно. И пусто. И слишком много тишины, в которой вчерашний провал звучал громче.

     — Ладно.

     Они вышли из деревни и побрели по узким миланским улочкам. Город жил своей жизнью — туристы, местные, велосипедисты, запах кофе из открытых дверей кафе. Февральское солнце пробивалось сквозь облака, нагревая каменные стены. Воздух был влажным, тяжелым, пахло близкой весной и выхлопными газами.

     Илья шел, засунув руки в карманы растёгнутой куртки, и молчал.

     Гуменник же просто шел рядом и тоже особой болтливостью не отличался.

     Это было даже неемного странно — они знали друг друга не так давно, но в этом молчании не было неловкости. Было что-то другое. Принятие. Понимание без слов. Пётр не пытался его разговорить, не лез с утешениями, не говорил «все будет хорошо». Он просто был рядом. Шел. Смотрел по сторонам. Иногда останавливался, рассматривая витрины.

     Илья же смотрел себе под ноги. Брусчатка серая, старая, между камнями пробивается молодая трава. Скоро весна. Жизнь продолжается. Даже после его смерти на льду жизнь продолжалась. Город дышал, люди спешили по делам, никто не знал и не хотел знать, что Илья Малинин только что похоронил свою олимпийскую мечту.

     Он вдруг остро осознал, как он одинок в этом городе, в этой толпе, в этой жизни. Рядом Пётр, но Пётр — чужой, почти незнакомый, просто товарищ по команде. Рядом нет никого, кто мог бы понять эту черную дыру в груди. Никого, кто знал бы, каково это — быть лучшим и упасть.

     Кроме нее.

     «Ты не думай, что ты один такой».

     Она, наверное, знала. Она понимала. Она тоже падала — он видел это сегодня утром в ее глазах. Ту же самую пустоту.

     Илья сжал губы в полоску и пошел быстрее, будто пытаясь убежать от этой мысли.

     Они завернули за угол и попали на маленькую площадь. Фонтан с каменными львами, скамейки, голуби, старушки с сумками. И в углу — маленькая джелатерия с разноцветными вывесками. Старик в белом фартуке раскладывал мороженое по вафельным рожкам, и джинная очередь из детей тянулась прямиком к прилавку.

     Малинин остановился.

     Взгляд упал на шоколадное мороженое — темное, блестящее, идеальными завитками лежащее в металлической ванночке. И вдруг, откуда-то из глубин памяти, всплыло.

     Ему было лет семь. Первые серьезные соревнования, он занял второе место и рыдал от обиды, потому что хотел только первое. Мама привела его в кафе и купила шоколадное мороженое — большое, с орешками и сиропом. «Сладкое — враг», — всхлипывал он заученные слова. «Сегодня можно», — сказала мама. И он ел, перемазавшись в шоколаде, и постепенно отпускало. Не боль от поражения — та осталась. Но отпускало одиночество в этой боли.

     — Ты чего? — Пётр проследил за его взглядом.

     — Nothing, — Илья дернул плечом. — Просто... я люблю шоколадное мороженое. С детства. Мама всегда говорила, что сладкое — главный враг фигуриста. But after failures... — он осекся.

     После провалов она покупала ему мороженое. Всегда. А сейчас ее нет рядом. И никого нет.

     Гуменник молча смотрел на него пару секунд. А потом, не говоря ни слова, пошел к прилавку.

     Илья хотел окликнуть, остановить, сказать, что не надо. Но язык опять не слушался. Он просто стоял и смотрел, как Пётр протягивает купюры, как старик в белом фартуке достает вафельный рожок, и как темная ложка погружается в обволакивающую шоколадную массу.

     Пётр вернулся через минуту и сразу же протянул мороженое — даже не спросил, хочет ли. Просто сунул в руку.

     Илья заторможенно взял. Рожок был холодным, шоколад уже начал подтаивать на теплом воздухе.

     — Ешь, — коротко сказал Гуменник и отвернулся, агрессивно делая вид, что разглядывает фонтан.

     Илья же поднес любимое мороженое ко рту и лизнул.

     Холодное, сладкое, и такое непривычное после месяцев диет, после месяцев контроля, после месяцев вечного «нельзя». Шоколад моментально таял на языке, и почему-то от этого становилось чуть легче. Совсем чуть-чуть. Но легче.

     Они пошли дальше. Пётр впереди, Илья чуть сзади, слизывая подтаявшее мороженое и чувствуя, как к горлу подступает что-то, чему он не мог дать названия. Не слезы. Нет. Что-то другое. Благодарность? Тепло? Человеческое?

     Он не знал.

     Они шли по Милану, по этим узким улочкам, мимо старых зданий и современных витрин, мимо смеющихся туристов и спешащих местных. Илья ел мороженое и молчал. Гуменник шел рядом и тоже молчал. Иногда их плечи сталкивались, когда приходилось уворачиваться от прохожих, и в этих случайных касаниях было что-то успокаивающее. Ты не один. Ты здесь. Ты жив.

     Мороженое кончилось как-то слишком быстро. Илья облизал верх рожка, потом похрустел ароматной вафлей, и почему-то стало обидно, что все закончилось. Как вчерашний провал. Как надежды. Как все.

     — Спасибо, — сказал он тихо, выкидывая салфетку в урну.

     Пётр лишь кивнул, не оборачиваясь.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

     Спустя два часа они снова стояли у входа в малую тренировочную арену.

     Илья не спрашивал, зачем они сюда пришли. Пётр не объяснял. Это было лишним — оба знали, что женская тренировка единственное, что может отвлечь от тяжести в груди, от мыслей о вчерашнем, от этого липкого чувства собственной никчемности.

     Воздух внутри ударил привычным холодом и запахом свежего льда. Илья вдохнул его глубже, чем следовало, и на секунду закрыл глаза. Лед не предавал. Лед всегда ждал. Даже когда ты его предал.

     Они прошли к бортику, встали чуть в стороне, не привлекая внимания. На льду кипела жизнь — девушки разминались, прыгали, скользили в своих разноцветных тренировочных костюмах. Алисия протягивала руку к Эмбер, что-то обсуждая. Кореянки сосредоточенно резали лед в углу, готовясь к заходам. Обычная рабочая атмосфера, но Илья сразу увидел ее.

     Аделия была на противоположной стороне катка, рядом с Глейхенгаузом. Тот что-то говорил ей, показывал руками, объяснял. Она слушала, склонив голову, и в этом наклоне было столько напряжения, что Илья физически почувствовал его — затылком, позвоночником, кончиками пальцев.

     Черный тренировочный костюм, волосы снова собраны в тугой пучок. Ни одной выбившейся пряди — только гладкая линия затылка, открывающая тонкую шею. Она слушала, кивала, но в каждом движении чувствовалась та самая злость, которую Илья видел вчера. Злость на себя. На прыжки. На лед, который не прощает.

     — Она с ним относительно недавно, — тихо сказал Пётр, кивая на Глейхенгауза. — После всего, что случилось, это конечно вообще чудо, что он здесь и она не одна. Но без Этери... Сам понимаешь, всё равно тяжело.

     Илья молчал. Смотрел, как она отделилась от тренера и поехала в угол, готовясь к прыжку.

     Четверной. Он моментально понял это по заходу — длинная дуга, набор скорости, корпус чуть наклонен вперед. Она шла на него, как на таран. Как на войну.

     Заход — красивый, плавный, хищный. Толчок — мощный, вырванный у гравитации. Вращение в воздухе — быстрое, чистое, почти идеальное.

     И падение. Жестко. Плашмя. Удар об лед, от которого у Ильи на мгновение свело зубы и заныло в позвоночнике. Он почти физически почувствовал этот удар — каждой клеткой, каждым нервом. Будто сам упал. Будто это его тело сейчас лежит на холодной белой поверхности.

     На секунду Аделия замерла.

     А потом — резкий, злой удар ладонью по льду. Со всей силы. Будто хотела пробить его, наказать за предательство, выместить на нем всю свою ярость. Ладонь вновь хлопнула по белому, брызгая ледяной крошкой и разлетаясь вокруг яркими искрами.

     Илья вцепился пальцами в пластик борта так сильно, что аж костяшки побелели.

     — Fuck, — выдохнул он одними губами.

     Внутри что-то оборвалось. Он увидел в этом ударе себя. Свою боль. Свою злость. Свое отчаяние. Она ударила лед так, как он хотел ударить вчера, но не позволил себе. Она позволила. Она выпустила это наружу, не боясь выглядеть слабой, не боясь чужих глаз.

     А Петросян уже вставала.

     Сама. Медленно, держась за бок — наверное, ушиблась сильно, судя по тому, как скривилась на секунду, — но встала. Отряхнулась, стряхивая ледяную крошку с колен, с бедра, с локтя. Поправила пучок, хотя оттуда уже выбились тонкие прядки — прилипли к вискам, к шее. И поехала снова — спокойно, будто ничего не случилось. Будто этот удар ладонью по льду был не криком отчаяния, а просто досадной помехой.

     Глейхенгауз что-то крикнул ей — Илья не расслышал, но видел, как она механически кивнула, не оборачиваясь. Подъехала к борту, взяла бутылку с водой, сделала жадный глоток. Стояла, опираясь одной рукой на борт, и тяжело дышала.

     Малинин же просто смотрел на ее профиль — острый, четкий, красивый. На тонкую шею, на капельку пота, стекающую по виску. На руки, которые только что били лед, а теперь спокойно лежали на бортике, чуть подрагивая. Было совершенно плевать на американок рядом, но уж точно не на неё.

     Она снова поехала в угол.

     Илья сам не заметил, как переместился вдоль борта, оказавшись ближе к тому месту, где стоял Даниил. Петр остался где-то позади, но Илья уже не думал о нем. Все его внимание было приковано к ней — к этой маленькой фигурке в черном, которая снова разгонялась для прыжка.

     Второй заход.

     И снова падение.

     На этот раз она не ударила лед. Просто лежала секунду, глядя в потолок, а потом медленно поднялась. Медленнее, чем в прошлый раз. Будто силы кончались. Будто внутри что-то надламывалось.

     Илья сжал борт так, что пластик жалобно скрипнул.

     Она в который раз за тренировку подъехала к Глейхенгаузу.

     Медленно, устало, волоча ногу — наверное, ушибла при падении. Остановилась в полуметре от борта, оперлась руками о пластик, опустила голову. Плечи вздрагивали — она пыталась отдышаться, пыталась взять себя в руки.

     Даниил моментально наклонился к ней, что-то тихо говорил. Она слушала, не поднимая головы, и в каждой линии ее тела чувствовалось такое отчаяние, что у Ильи защемило сердце.

     Он не знал, что делает, когда его ноги понесли его ещё ближе. Когда он оказался рядом с Глейхенгаузом, в паре метров от нее. Когда открыл рот.

     — Почему не получается? — спросил он по-русски.

     Голос прозвучал хрипло, непривычно. Но она тут же подняла голову.

     Темные глаза встретились с его аквамариновыми — снова эта долгая, тягучая секунда. В них было удивление. И усталость. И боль.

     Даниил тоже обернулся, удивленно вскидывая бровь.

     Аделия же смотрела на Илью и молчала. Будто не верила, что он заговорил. Будто ждала подвоха.

     — I mean... — Илья запнулся, переходя на английский, но тут же вернулся обратно. Русские слова давались ему тяжело, но он хотел, чтобы она поняла. Чтобы услышала. — Я видеть... видел твой прыжок. Ты боишься упасть. И от этого... — он покрутил рукой в воздухе, пытаясь подобрать слово, — зажимаешься. Перед прыжком. Ты уже думаешь о падении, еще когда едешь.

     Девушка смотрела на него во все глаза. Темные, огромные, обрамленные мокрыми от пота ресницами. В них плескалось слишком многое — боль? недоверие? надежда?

     — Ты должен быть... — Илья снова запнулся, переходя на английский, —aggressive. Angry. Но не на себя. На прыжок. Ты не боишься упасть, ты хочешь сделать. Это... — он коснулся своей груди, — это разница. Я знаю. I've been there.

     — Он прав, — вдруг сказал Глейхенгауз. Тихо, но четко. Повернулся к Аделии, положил руку ей на плечо. — Ты входишь в прыжок с мыслью «а вдруг упаду». И корпус уже завален назад. Недокрут от страха. Не от техники. От головы.

     Аделия как-то заторможенно перевела взгляд с Ильи на тренера, потом снова на Илью.

     — Ты... — она сглотнула, голос сорвался. — Ты тоже так боялся?

     Илья дернул уголком губ. Не улыбка — тень улыбки.

     — Вчера боялся. И упал. — Он помолчал. — А сегодня утром понял... что бояться — это нормально. But fear can't be the main thing. You have to be the main thing.

     Она смотрела на него долго. Очень долго. И в этом взгляде не было пустоты, не было равнодушия. В нем было что-то живое. Впервые, и такое настоящее.

     — Спасибо, — сказала она тихо.

     И оттолкнулась от борта.

     Поехала в угол снова. Илья смотрел, как она разгоняется, как собирается перед прыжком, как толкается...

     Четверной.

     Чистый, почти идеальный.

     Она приземлилась, проехала дугу и только тогда позволила себе выдохнуть. Обернулась к борту — искала глазами. Его.

     Илья стоял на том же месте. И когда их взгляды встретились в четвертый раз, она улыбнулась.

     Чуть-чуть. Одними уголками губ, но этого хватило, чтобы внутри у него все перевернулось.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

     Ночь опустилась на Милан тяжело, влажно, душно.

     Илья лежал на кровати в своем номере и смотрел в потолок. Свет был выключен, шторы не задернуты — в окно лился бледный свет уличных фонарей, рисую на стене длинные тени от веток за окном. Где-то вдалеке гудел город, редкие машины проезжали по пустынным улицам, но здесь, в этой маленькой комнате, было тихо. Слишком тихо.

     Он не мог уснуть.

     Тело ныло после вчерашнего — каждый мускул, каждая кость напоминали о падениях, о борьбе, о поражении. Но боль была не главной. Главным было то, что крутилось в голове снова и снова, как заезженная пластинка.

     Ее глаза. Ее улыбка. То, как она смотрела на него у борта.

     «Спасибо».

     Всего одно слово, а он уже пятый час не мог выкинуть его из головы.

     Илья перевернулся на бок, потом на спину, потом снова на бок. Простыня сбилась, подушка казалась слишком горячей, воздух в комнате — спертым. Он встал, подошел к окну, чуть приоткрыл его и уперся лбом в прохладное стекло.

     Завтра у нее короткая программа.

     Он знал это. Знал, потому что успел посмотреть стартовые протоколы, пока сидел в столовой за ужином. Знал, что она катается в первой разминке, что ее музыка — это трибьют легенде музыкальной индустрии, Майклу Джексону. Знал, что в короткой у нее нет четверного, только двойной аксель, тройной лутц и каскад тройной флип + тройной тулуп, и это значило, что она справится. Должна справиться.

     Он верил в это почему-то. Слепо, иррационально, как не верил в себя последние сутки.

     Илья вернулся в кровать, взял телефон. Экран вспыхнул ярко, резанув по аквамариновым глазам. Сотни уведомлений — комментарии, лайки, сообщения. Он пролистал их механически, не читая, не отвечая. Потом открыл инстаграм.

     Лента рекомендаций пестрела привычным — фигурное катание, новости, мемы, тренировки. Он листал бездумно, пальцы двигались сами, пока вдруг не замерли над одним именем.

     adeliya_petrosyan

     Её аккаунт.

     Илья замер. Палец завис над экраном, не решаясь нажать. Это было глупо. Глупо сидеть в три часа ночи и пялиться на страницу девушки, с которой он обменялся от силы парой фраз. Глупо и неправильно.

     Но он нажал.

     Аккаунт был открыт — никаких замков, никаких секретов. Фото мелькали одно за другим: тренировки, соревнования, какие-то снимки с друзьями, редкие личные кадры. Он смотрел, не отрываясь, впитывая каждую деталь. Вот она смеется в компании других девушек, запрокинув голову — та самая улыбка, живая, настоящая. Вот стоит на пьедестале с медалью, уставшая, но счастливая. Вот просто сидит в кафе с чашкой кофе, смотрит в окно, и в этом взгляде — та самая глубина, которая неосознанно зацепила его с первого видео.

     Он листал долго. Слишком долго. Пальцы скользили по экрану, глаза жадно ловили каждое фото, каждый редкий пост. А потом он нажал «подписаться».

     Сердце забилось быстрее. Глупо. По-детски глупо. Но он сидел и смотрел на экран, ожидая чего-то. Чего — сам не знал.

     Телефон мягко звякнул почти сразу.

     Уведомление.

     Новый подписчик: adeliya_petrosyan подписалась на вас.

     Илья моргнул. Перечитал еще раз. И еще.

     Она подписалась. Сразу. Прямо сейчас.

     Пальцы дрожали, когда он открыл диалог. Пустой, чистый, готовый принять первые слова. Он смотрел на него, не зная, что писать. Стоит ли писать вообще? Может, просто оставить как есть? Может, она просто из вежливости?

     Но телефон снова звякнул. Сообщение.

     ➥ «почему не спишь?»

     Илья выдохнул — только сейчас осознав, что задерживал дыхание. Пальцы заметались по экрану, набирая ответ, стирая, набирая снова.

        ➦ «не могу. много мыслей. а ты?»

     Отправил и замер. Смотрел на экран, как завороженный, ожидая ответа.

     Три точки. Она печатает.

     ➥ «тоже. завтра короткая. в голове каша»

     Илья улыбнулся в темноте. Каша. Такое простое, такое человечное слово. Не пафосное, не наигранное.

     ➦ «у тебя все получится. я знаю»

     Отправил и тут же испугался. Слишком уверенно. Слишком пафосно. Но было поздно.

     ➥ «откуда ты знаешь?»

     Он помедлил, подбирая слова. Потом написал:

     ➦ «ты сильная. я видел сегодня. ты упала, но встала. и сделала. так что завтра тем более получится. в короткой у тебя нет четверного, так что...»

     Она ответила не сразу. Илья уже начал думать, что сказал что-то не то, что перегнул, что вторгся в личное пространство. Но телефон снова звякнул.

     ➥ «ты смотрел мою программу? знаешь, что у меня в короткой?»

     Он сглотнул. Признаваться было стыдно, но врать не хотелось.

     ➦ «да. смотрел стартовые протоколы. и вообще... я много про тебя знаю. наверное, слишком много»

     Повисла пауза. Длинная, тягучая. Илья закрыл глаза, готовясь к тому, что сейчас последует «это странно» или «отвали». Но вместо этого пришло:

     ➥ «я тоже про тебя знаю. четверной аксель. первый в истории. золото юниоров. взрослые старты. сегодня восьмое место»

     Он усмехнулся горько.

     ➦ «восьмое место тоже входит в список?»

     ➥ «входит. потому что это тоже ты»

     Илья замер. Смотрел на эти слова и не мог поверить. «Это тоже ты». Просто. Без осуждения. Без жалости. Как факт.

     ➦ «спасибо» — написал он.

     ➥ «за что?»

     ➦ «за то, что не жалеешь. за то, что смотришь и видишь. за сегодня у борта»

     Она ответила быстро:

     ➥ «ты мне помог. я хотела сказать это нормально. но ты ушел быстро. спасибо»

     Илья вспомнил, как они ушли с Петром сразу после ее удачного прыжка. Не хотел мешать, не хотел давить. Просто развернулся и вышел, пока она праздновала с тренером.

     ➦ «не хотел мешать. у тебя тренировка»

     ➥ «ты не мешаешь»

     Три слова. Всего три слова, а у Ильи сердце забилось где-то в горле.

     Он посмотрел на время. Почти четыре утра.

     ➦ «тебе завтра выступать. иди спать» — написал он.

     ➥ «знаю. не могу»

     ➦ «попробуй. закрой глаза и представь свой прокат. идеальный. с чистым акселем и лутцом. и как зал аплодирует. и как ты улыбаешься»

     Пауза. Потом:

     ➥ «ты всегда такой... poetic?»

     Илья рассмеялся в тишине. Тихо, чтобы соседи не услышали.

     ➦ «нет. только когда не сплю в четыре утра»

     ➥ «тогда мне повезло»

     Он смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри разливается тепло. Совсем другое — не то миланское, тяжелое и настырное, а мягкое, живое, настоящее.

     ➦ «удачи завтра» — написал он. — «правда. ты справишься. я знаю»

     ➥ «откуда ты знаешь?» — снова спросила она.

     ➦ «потому что я видел, как ты бьешь лед и встаешь. такие не проигрывают»

     Долгая пауза. Илья уже начал думать, что разговор окончен, что она уснула или просто решила не отвечать. Но телефон снова звякнул.

     ➥ «спасибо, илья. правда. и... удачи тебе. хоть все уже позади. ты все равно лучший. даже с восьмым местом»

     Он сглотнул ком в горле.

     ➦ «спасибо»

     ➥ «а теперь спи. завтра придешь смотреть? на трибуны?»

     ➦ «приду»

     ➥ «тогда до завтра»

     ➦ «до завтра»

     Он отложил телефон и уставился в потолок. Сердце колотилось, как после десяти квадов подряд. Внутри пульсировало что-то живое, теплое, светлое.

     Она подписалась. Она написала. Она сказала «ты не мешаешь». Она назвала его по имени.

     Илья закрыл глаза и впервые за день улыбнулся в темноте.

     Завтра у нее короткая. Завтра он будет сидеть на трибунах и смотреть, как она летает. А до произвольной с четверным еще будет время. И она осилит. Он почему-то знал это так же точно, как знал, что завтра взойдет солнце.

     Она осилит, потому что она — Аделия. Потому что она бьет лед и встает. Потому что она — та самая, с карамельными глазами и душой, которая горит ярче любой медали.

     Илья повернулся на бок и наконец закрыл свои аквамариновые глаза.

     Сон пришел быстро, даже слишком. И впервые за двое суток в нем не было падений. Только лед, свет и ее улыбка.