Глава 22
После того разговора в гостиной что-то изменилось. Не резко, не заметно для посторонних глаз — но они оба чувствовали это каждой клеткой своего тела. Воздух между ними стал другим — более плотным, более тёплым, более живым. Каждое утро, когда Мерлин спускалась к завтраку, её сердце билось быстрее при виде Мирона, стоящего у плиты в своей домашней футболке с закатанными рукавами. Каждый вечер, когда они сидели в гостиной, расстояние между ними на диване становилось всё меньше — сначала на несколько сантиметров, потом ещё, потом ещё.
Они не говорили об этом вслух. Не обсуждали свои новые отношения, не строили планов, не давали обещаний. Они просто... были рядом. Учились заново чувствовать друг друга.
Первые шажки были робкими, почти детскими. Как у двух подростков, которые впервые влюбились и не знают, что делать с этим головокружительным, пугающим чувством.
Это началось с мелочей.
Однажды утром Мерлин поскользнулась на лестнице — ковёр скользнул под ногой, и она, вскрикнув, полетела вниз. Мирон успел вовремя — его руки, сильные и надёжные, схватили её за талию, не давая упасть. Она прижалась к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, тревожно, — и замерла.
— Ты в порядке? — спросил он, и его голос был низким, взволнованным.
— Да, — прошептала она, не отстраняясь.
Он не убирал руки. Она не отодвигалась. Они стояли так несколько долгих секунд — обнявшись посреди лестницы, в тишине утреннего дома — и Мерлин чувствовала, как тепло его тела проникает сквозь одежду, согревая её изнутри.
Потом он медленно, нехотя отпустил её, поправил воротник её свитера — жест, который стал привычным, но сейчас показался совершенно новым, почти интимным — и сказал:
— Будь осторожнее.
— Я постараюсь, — ответила она, и её щёки горели.
В следующий раз это случилось вечером, когда они смотрели фильм. Мирон выбрал какую-то старую романтическую комедию — наверное, чтобы было легче, чтобы создать атмосферу, в которой можно было быть просто людьми, а не отцом и дочерью. Мерлин сидела на диване, поджав ноги, а он — рядом, на расстоянии вытянутой руки.
Ближе к середине фильма Мерлин замёрзла. Она не жаловалась — привыкла терпеть, не говорить о том, что ей плохо, — но Мирон заметил, как она поёжилась, как её руки обхватили плечи.
— Холодно? — спросил он, и, не дожидаясь ответа, снял с себя толстовку, в которой сидел дома, и накинул ей на плечи.
Толстовка пахла им — тем самым древесно-пряным запахом, от которого у Мерлин кружилась голова. Она укуталась в неё, чувствуя себя маленькой и защищённой, и поймала себя на мысли, что не хочет возвращать её никогда.
— Спасибо, — сказала она, отворачиваясь, чтобы он не видел её смущения.
— Всегда пожалуйста, — ответил он, и в его голосе было что-то тёплое, почти ласковое.
Через несколько минут она почувствовала, как его рука осторожно, как будто он боялся спугнуть, легла на её плечо. Она замерла, не дыша, и он, видимо, приняв это за разрешение, чуть притянул её к себе. Мерлин позволила — медленно, боясь сделать резкое движение, — и через мгновение она уже лежала у него на плече, чувствуя, как его пальцы перебирают волосы на её затылке.
Сердце колотилось так сильно, что она боялась — он услышит. Но он ничего не сказал. Просто продолжал гладить её волосы, медленно, успокаивающе, пока она не расслабилась, не закрыла глаза, не провалилась в сладкую полудрёму, полную тёплого света и обещания.
Фильм закончился, но никто не пошевелился. Они так и сидели в темноте гостиной, прижавшись друг к другу, и Мерлин чувствовала, как его дыхание становится глубже, ровнее — он, кажется, тоже задремал.
— Мирон, — прошептала она, не желая будить его, но не в силах больше молчать.
— М-м-м? — отозвался он, не открывая глаз.
— Мне хорошо с тобой.
Он открыл глаза, повернул голову и посмотрел на нея — долгим, тёплым взглядом, от которого у неё перехватило дыхание.
— Мне тоже, — сказал он тихо. — Очень хорошо.
Они не поцеловались. Ни в тот вечер, ни в следующие несколько дней. Они делали маленькие шажки — робкие, неуверенные, но такие важные. Он начал приносить ей кофе в постель по утрам — не потому, что она просила, а потому что хотел видеть её сонное, улыбающееся лицо. Она начала ждать его с работы, сидя в гостиной с книгой в руках, и каждый раз, когда слышала звук открывающейся двери, сердце её подпрыгивало от радости.
Они стали обедать вместе — не за большим столом в столовой, а на кухне, за маленьким столиком у окна, где можно было сидеть близко, почти касаясь коленями. Он рассказывал о своей работе — о сложных операциях, о трудных пациентах, о том, как он иногда устаёт от ответственности. Она слушала, не перебивая, и впервые чувствовала, что кому-то нужна не как объект заботы, а как собеседник, как друг, как... как равная.
Однажды, когда она мыла посуду после ужина, он подошёл сзади и встал так близко, что она почувствовала тепло его груди на своей спине. Его руки, скользнув по её бокам, взяли из её рук тарелку и поставили в сушилку. Он не обнял её — не совсем, — но его пальцы задержались на её талии на долю секунды дольше, чем было нужно.
— Ты пахнешь цветами, — сказал он тихо, и его голос прозвучал хрипло, как будто он сдерживался.
— Это шампунь, — ответила она, ненавидя себя за такой глупый ответ.
— Мне нравится, — сказал он и, повернувшись, вышел из кухни, оставив её стоять у раковины с бешено колотящимся сердцем и горящими щеками.
Она начала больше времени проводить перед зеркалом. Раньше ей было всё равно, как она выглядит — в детдоме это не имело значения. Но теперь она хотела нравиться ему. Хотела, чтобы он смотрел на неё и не мог отвести глаз. Она расчёсывала волосы до блеска, подкрашивала ресницы тушью, которую купила в городе, выбирала одежду, которая подчёркивала её фигуру — не вульгарно, нет, но так, чтобы она чувствовала себя красивой. Женственной.
Он замечал. Конечно, замечал. Его взгляд задерживался на ней дольше, чем раньше, и в этом взгляде было что-то голодное, что-то такое, от чего у Мерлин подкашивались колени.
— Ты сегодня особенно красивая, — сказал он однажды утром, когда она вышла к завтраку в новом платье — лёгком, летнем, цвета лаванды.
— Спасибо, — ответила она, опуская глаза.
Он подошёл, взял её за подбородок и поднял её лицо так, чтобы она смотрела на него.
— Не отводи взгляд, — сказал он мягко. — Ты красивая. И ты должна это знать.
Она смотрела в его тёмные глаза, и внутри неё всё переворачивалось. Она хотела, чтобы он поцеловал её. Сильно, почти до боли. Хотела почувствовать его губы на своих. Хотела забыть обо всём на свете, кроме него.
Но он не поцеловал. Только провёл большим пальцем по её нижней губе — лёгкое, почти невесомое прикосновение — и отпустил.
— Идём завтракать, — сказал он, и в его голосе слышалась борьба.
Они сели за стол, но Мерлин не могла есть. Она смотрела на него — на его руки, держащие чашку кофе, на его губы, прикасающиеся к краю чашки, на его глаза, которые иногда встречались с её и тут же отводились. И думала о том, как сильно изменилась её жизнь за эти несколько месяцев.
Из грязного, серого детдома — в этот дом. Из одиночества — в чувство, которое она не могла назвать, но которое заполняло её целиком. Из страха — в... что? В надежду? В любовь?
Она не знала.
Но она хотела узнать.