Глава 21
Прошёл месяц. Месяц медленного, но верного выздоровления. Месяц тёплых вечеров на кухне, где они пили чай и говорили ни о чём — о погоде, о книгах, о странных привычках друг друга. Месяц утренних осмотров, когда Мирон проверял температуру и слушал лёгкие, а его пальцы задерживались на её запястье чуть дольше, чем требовалось. Месяц долгих взглядов, которые они оба старались не замечать, но которые становились всё откровеннее с каждым днём.
Мерлин поправлялась. Кашель прошёл окончательно, температура держалась в норме, и даже тёмные круги под глазами стали бледнее. Она снова начала есть — не насилуя себя, а с аппетитом, открывая для себя вкусы, которые раньше были ей незнакомы. Она начала выходить в сад — гулять по дорожкам, дышать свежим воздухом, сидеть на скамейке в беседке, увитой плющом, и читать книги, которые он покупал ей каждую неделю.
Она стала красивее. Это замечали все — горничная, которая убирала в её комнате, садовник, который кивал ей при встрече, даже водитель, который иногда отвозил её в город. Но Мирон замечал это особенно остро. Как её щёки порозовели, как глаза перестали быть испуганными, как волосы заблестели, набрав силу. Она расцвела, как цветок, который долго был в тени и наконец увидел солнце.
И с каждым днём напряжение между ними росло. Оно висело в воздухе, как грозовое облако, которое никак не могло разразиться дождём. Оно чувствовалось в случайных прикосновениях, которые стали чаще. В том, как он поправлял прядь волос, упавшую ей на лицо. В том, как она не отодвигалась, когда он садился рядом на диване. В том, как их взгляды встречались и задерживались на секунду дольше.
Мерлин знала, что этот разговор неизбежен. Она чувствовала его приближение так же, как чувствуют приближение грозы по тяжёлому, давящему воздуху. И каждый вечер, когда они оставались вдвоём в гостиной, она ждала. Ждала, когда он нарушит молчание. Ждала, когда он скажет то, что они оба знали, но боялись произнести вслух.
Сегодняшний вечер был особенным. Мирон вернулся из больницы раньше обычного, переоделся в домашнее и приготовил ужин сам — что случалось нечасто, только когда он хотел что-то отвлечься или когда ему нужно было занять руки, чтобы не думать. Они ели в тишине, но тишина эта была не спокойной, а напряжённой, полной недосказанных слов.
Когда ужин закончился, он не отпустил её в комнату, как обычно, а жестом пригласил остаться в гостиной.
— Посидим? — спросил он, указывая на диван.
Мерлин кивнула, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Она села на диван, поджав ноги под себя, и стала ждать. Он сел рядом — ближе, чем обычно, но не касаясь.
— Мерлин, — начал он, и в его голосе было что-то, чего она раньше не слышала. Неуверенность. Он всегда был уверенным в себе, всегда знал, что говорить и как действовать. Но сейчас он выглядел почти уязвимым. — Нам нужно поговорить.
— Я знаю, — ответила она тихо, опуская глаза.
— О том, что происходит между нами, — продолжил он. — О том, что я чувствую. О том, что чувствуешь ты.
Она подняла глаза и посмотрела на него. В тёмном свете вечерней гостиной его лицо казалось ещё более красивым — острые скулы, прямой нос, твёрдая линия подбородка. И глаза — тёмные, глубокие, полные того огня, который она научилась распознавать.
— Я не знаю, что я чувствую, — сказала она честно. — Я никогда не чувствовала ничего подобного. Раньше у меня не было... никого.
— Я знаю, — он кивнул. — И это делает ситуацию ещё более сложной. Потому что я не хочу пользоваться твоей неопытностью. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной или... или испуганной.
— Мне не страшно с тобой, — сказала она, и удивилась тому, что это правда. — С тобой мне никогда не было страшно. Ну... почти никогда.
Уголки его губ приподнялись в лёгкой улыбке.
— Помню, как ты дрожала при первой встрече, — сказал он. — Думал, ты сбежишь через окно.
— Я хотела, — призналась она. — Но ты дал мне шоколадку. И назвал волчонком. И я... я не смогла.
— Почему? — спросил он, и в его голосе прозвучало то самое тепло, от которого у неё внутри всё переворачивалось.
— Потому что никто никогда не называл меня ласково, — ответила она. — В детдоме мы были просто именами. Номерами. Никто не заботился о нас, никто не дарил шоколадки, никто не смотрел так, как смотришь ты.
Он замолчал, и Мерлин видела, как его пальцы сжимаются в кулак, как на скулах играют желваки. Он боролся с собой — она узнала эту борьбу.
— Я не должен смотреть на тебя так, — сказал он наконец. — Я главный врач. Я взрослый мужчина. Я должен быть для тебя отцом, опорой, защитой. А не... не тем, кто думает о тебе по ночам.
Мерлин почувствовала, как кровь приливает к щекам. Он думает о ней по ночам. Она не знала, что это значит — не до конца — но тепло разлилось по всему телу, заставляя сердце биться быстрее.
— О чём ты думаешь? — спросила она, и голос её дрожал.
Он посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом, от которого у неё перехватило дыхание.
— Того, что не должен тебе говорить, — ответил он хрипло. — Того, что сломает всё, что мы построили.
— А что мы построили? — спросила она, чувствуя, как внутри нарастает странное, головокружительное чувство. — Ты мой отец? Или... кто-то другой?
— Я не знаю, — он провёл рукой по лицу, и Мерлин увидела, как устало он выглядит. — Я думал, что могу быть твоим отцом. Хотел им быть. Но с каждым днём я понимаю, что это не так. Что я смотрю на тебя иначе. Что я хочу... — он замолчал, не в силах продолжить.
— Что ты хочешь? — прошептала она, сама не понимая, зачем задаёт этот вопрос. Но ей нужно было услышать. Нужно было знать.
Он повернулся к ней, и их лица оказались так близко, что Мерлин чувствовала его дыхание на своих губах.
— Я хочу тебя, — сказал Мирон, и эти слова ударили её, как молния. — Не как дочь. Как женщину. Я хочу прикасаться к тебе, целовать тебя, чувствовать твой запах, слышать твой голос, когда ты шепчешь моё имя. Я хочу смотреть на тебя и знать, что ты моя. Не по бумажке. Не по закону. А по-настоящему.
Мерлин замерла. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым, и она не могла вдохнуть. Его слова били прямо в сердце, вызывая бурю эмоций — страх, удивление, желание, надежду.
— Это неправильно, — прошептала она, но не отодвинулась.
— Знаю, — его голос был низким, почти умоляющим. — Но я не могу это контролировать. Я пытался. Каждый день я говорю себе — стоп, она ребёнок, она моя приёмная дочь, я не имею права. Но когда я вижу тебя, всё это исчезает. Остаётся только ты.
Слёзы выступили на глазах Мерлин — от переполняющих чувств, от непонимания, от того, что он говорил именно то, о чём она боялась думать сама.
— Я тоже, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — Я тоже чувствую это. И не знаю, что с этим делать.
Он смотрел на неё, и его глаза горели — тем огнём, который она видела в них в последнее время. Огонь этот пугал и притягивал одновременно.
— Мы можем остановиться, — сказал он. — Сейчас. Я уйду в кабинет, ты пойдёшь спать, и мы будем делать вид, что этого разговора не было. Я продолжу быть твоим отцом, а ты — моей дочерью. И никто никогда не узнает, что я чувствую на самом деле.
— А ты сможешь? — спросила она, глядя ему в глаза. — Сделать вид?
Он помолчал, и его лицо исказилось от внутренней борьбы.
— Нет, — ответил он честно. — Не смогу.
Они сидели в тишине, и расстояние между ними исчезало с каждой секундой. Мерлин чувствовала его тепло, его запах — древесный, пряный, с нотками табака и апельсина. Она чувствовала, как её сердце бьётся в унисон с его.
— Что мы будем делать? — спросила она.
— Я не знаю, — ответил он. — Но я знаю, что не хочу тебя терять. В любом качестве.
— И я не хочу тебя терять, — прошептала она. — Ты — единственный, кто у меня есть.
Он протянул руку и осторожно, будто она была хрустальной, взял её ладонь в свою. Его пальцы — длинные, сильные — переплелись с её пальцами, и от этого прикосновения по телу Мерлин пробежала дрожь.
— Мы никуда не будем спешить, — сказал он. — Мы будем разбираться постепенно. Шаг за шагом. И если в какой-то момент ты скажешь «стоп» — я остановлюсь. Честное слово.
— Ты всегда держишь слово, — сказала она, и в её голосе прозвучала тихая уверенность.
— Перед тобой — всегда, — ответил он.
Они сидели в полумраке гостиной, держась за руки, и Мерлин чувствовала, как страх постепенно отпускает её, уступая место чему-то новому — тёплому, светлому, похожему на надежду.
Она не знала, что ждёт их впереди. Не знала, правильно ли то, что они делают, и что скажут люди, если узнают. Не знала, сможет ли она быть той, кого он хочет — сильной, красивой, достойной его.
Но она знала одно — она не одна. У неё есть он. И этого было достаточно, чтобы идти дальше.
— Пойдём, я провожу тебя до комнаты, — сказал он, поднимаясь.
Она встала, и они пошли по коридору, всё ещё держась за руки. У двери её комнаты он остановился, отпустил её руку и посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом.
— Добрых снов, волчонок, — сказал он тихо.
— Добрых снов, — ответила она.
Он ушёл, а она зашла в комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она обвела взглядом комнату — свою комнату, которая когда-то была чужой, а теперь стала домом.
Волчонок всё так же сидел на подушке, глядя на неё чёрными глазами-пуговицами.
— У нас всё будет хорошо? — прошептала она, обращаясь к нему.
Волчонок молчал. Но Мерлин показалось, что он улыбается.
Она легла в кровать, укрылась одеялом, прижала игрушку к груди и закрыла глаза.
Впервые за долгое время она засыпала не со страхом, а с тихой, согревающей уверенностью — что бы ни случилось, он будет рядом. А значит, всё будет хорошо.
За окном светила луна, и её серебристый свет ложился на пол, создавая причудливые узоры. Где-то в доме тихо играла музыка — Мирон, наверное, включил свой старый проигрыватель. Мелодия была грустной и красивой, и Мерлин засыпала под неё, чувствуя, как мир становится мягче, добрее, безопаснее.
Она не знала, что ждёт её завтра. Не знала, как они будут строить эти новые, странные отношения — не как отец и дочь, а как мужчина и женщина. Не знала, сможет ли она быть достаточно смелой, чтобы не убежать, когда станет слишком страшно.
Но она знала одно — она попробует. Ради него. Ради себя. Ради того нежного, хрупкого чувства, которое росло в её груди с каждым днём.
Она заснула с улыбкой на губах, и впервые за долгое время кошмары не пришли к ней.
Ей снился лес. Тёмный, древний, полный тайн. И в этом лесу два волка шли по тропинке рядом — большой, сильный серый самец и маленькая, хрупкая, но отчаянно смелая волчица. Они не смотрели друг на друга, но шли в ногу, и их шаги сливались в один ритм — как два сердца, которые начинают биться в унисон.
Волчонок больше не был один.
У него была стая.
А стая — это семья.
Настоящая. Не по бумажке. Не по закону. А по выбору. По любви. По той самой, которая не спрашивает разрешения и не смотрит на возраст, статус или правила.
Она просто приходит. И когда приходит — меняет всё. Навсегда.
_______________________________
Писала эту главу и очень умилялась, уж простите меня😅