Глава 20
Рекомендую к чтению этой главы эту песню:
· season - wave to earth
________________________________
Та ночь наступила неожиданно. Мерлин уже начинала привыкать к тому, что её тело живёт по своим, непонятным законам — температура то поднималась, то падала, сон то приходил, то исчезал, аппетит то появлялся, то пропадал. Она почти перестала удивляться сбоям. Почти перестала бояться. Почти.
Она проснулась от тянущей боли внизу живота — знакомой, но какой-то другой. Более глубокой. Более настоящей. Мерлин открыла глаза, посмотрела в тёмный потолок и поняла, что случилось, ещё до того, как встала с кровати.
Она пошла в ванную, включила свет и увидела.
Кровь.
Месячные вернулись. Спустя полтора месяца молчания, когда она уже начала думать, что с ней что-то серьёзно не так, организм наконец-то дал знать — я здесь, я работаю, я справляюсь.
Мерлин стояла перед зеркалом, бледная, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами, и смотрела на своё отражение. Ей хотелось плакать — от облегчения, от боли, от странного, непонятного чувства, которое поселилось в груди в последние дни.
Она нашла в шкафчике прокладки — Мирон купил их ещё в первый день, предусмотрительный, как всегда, — и привела себя в порядок. Потом вернулась в комнату, села на кровать, обхватив колени руками, и замерла.
Боль была терпимой, но непривычной. Долгое отсутствие цикла сделало её слишком чувствительной к этой боли.
Она не знала, сколько времени прошло — может, минута, может, час. Только услышала шаги в коридоре — тихие, осторожные, и замерла.
Мирон.
Он всегда просыпался, когда что-то было не так. Она не знала, как он это делал — может быть, у него был какой-то шестой чувство, а может быть, он просто не спал по ночам, как и она.
Дверь слегка приоткрылась, и в щель просунулась его голова — взъерошенный, сонный, в белой футболке и домашних штанах.
— Мерлин? — тихо позвал он. — Всё в порядке? Я слышал, ты вставала.
— Всё хорошо, — ответила она, но голос дрожал.
Мирон не поверил. Он всегда не верил, когда она говорила «всё хорошо». Он вошёл в комнату, подошёл к кровати и сел на край — осторожно, на безопасном расстоянии, но так, чтобы видеть её лицо в лунном свете.
— Что случилось? — спросил он, и в его голосе была та самая мягкая сталь, которую она уже знала.
— Месячные начались, — сказала она, опуская глаза. — Через полтора месяца.
Он молчал несколько секунд, и Мерлин чувствовала на себе его взгляд — тёплый, заботливый, но какой-то другой. Не отцовский. Слишком глубокий для отцовского.
— Это хорошая новость, — сказал он наконец. — Значит, организм восстанавливается. Цикл налаживается.
— Знаю, — она подняла глаза и посмотрела на него. — Просто... больно.
— Сильно? — он чуть подвинулся ближе.
— Терпимо, — ответила она.
Он кивнул, встал и вышел. Мерлин осталась одна, не понимая, куда он пошёл, но через несколько минут он вернулся с кружкой горячего чая и маленькой грелкой в руках.
— Держи, — он протянул ей кружку, а грелку положил рядом на кровать. — Приложи к животу. Травяной чай с ромашкой, должен помочь.
Она взяла кружку, чувствуя тепло, которое разливалось по ладоням, и прижала грелку к животу. Боль действительно стала немного терпимее.
— Спасибо, — сказала она тихо.
Он снова сел на край кровати, и они замерли в полумраке комнаты — рядом, но не касаясь. Луна светила в окно, отбрасывая серебристые блики на пол, и в этой тишине Мерлин чувствовала его присутствие острее, чем обычно.
— Ты не спишь, — сказала она.
— Не сплю, — согласился он. — Думаю.
— О чём?
Он помолчал, и она увидела, как его пальцы нервно сжали край одеяла.
— О тебе, — сказал он наконец. — О нас. О том, что происходит между нами.
Мерлин замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее.
— А что происходит между нами? — спросила она, хотя знала ответ.
Он повернулся к ней, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора — красивый, опасный, притягательный.
— Ты знаешь, — сказал он тихо. — Ты чувствуешь это так же, как я.
Она смотрела в его тёмные глаза, и внутри неё боролись два чувства — страх перед тем, что это могло значить, и странное, головокружительное возбуждение от того, что он подтвердил то, о чём она боялась даже думать.
— Это неправильно, — прошептала она. — Ты мой... ты должен быть моим отцом.
— Документы ещё не подписаны, — ответил он. — Формально ты не моя дочь. Ты просто девочка, которую я забрал из детдома. Которая живёт в моём доме. Которую... — он замолчал, и в его голосе прозвучала хрипотца, — которую я не могу перестать хотеть.
Мерлин почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она никогда не слышала таких слов от мужчины. Никогда не чувствовала, чтобы кто-то хотел её. Это было страшно и одновременно сладко, как самый опасный яд.
— Ты не должен так говорить, — прошептала она, но не отвела взгляд.
— Я знаю, — Мирон провёл рукой по волосам — жест, который она уже изучила, означавший, что он борется с собой. — Но я не могу врать тебе. Не после всего, что было.
Они сидели в темноте, разделённые всего несколькими сантиметрами, и Мерлин чувствовала, как напряжение между ними растёт, становится почти осязаемым. Она слышала его дыхание — глубокое, неровное, видела, как его пальцы впиваются в одеяло, словно он из последних сил сдерживался, чтобы не прикоснуться к ней.
— Что нам делать? — спросила она, и её голос сорвался на шёпот.
— Не знаю, — ответил он честно. — Но я знаю, что не хочу тебя терять. В любом виде. Как дочь. Как... как нечто большее.
Она смотрела на него, и в её груди разливалось тепло — не от грелки, а от чего-то другого. От осознания, что она нужна ему. Не как вещь, не как обуза, не как пациентка. А как человек. Как женщина.
— Я боюсь, — сказала она. — Боюсь этого чувства.
— Я тоже, — ответил он. — Но страх — не повод убегать. Иногда нужно идти вперёд, даже когда страшно.
Она кивнула, не зная, что ответить. Он встал, поправил одеяло, укрывая её, и направился к двери.
— Постарайся уснуть, — сказал он. — Завтра будет новый день.
— Мирон, — окликнула она, когда он был уже на пороге.
Он обернулся.
— Спасибо, — сказала она. — За чай. За грелку. За то, что ты есть.
Он улыбнулся — ту самую улыбку, тёплую, почти нежную, которая появлялась только для неё.
— Спи, волчонок, — сказал он. — Я рядом.
Он закрыл дверь, и Мерлин осталась одна в своей комнате, прижимая грелку к животу и чувствуя, как внутри бушует ураган.
Между ними что-то изменилось окончательно и бесповоротно. И не было пути назад.
Она не знала, что ждёт их впереди — счастье или боль, любовь или разочарование. Но она знала одно — этот человек стал для неё больше, чем отцом. И она была готова идти за ним в самое сердце тьмы, если он позовёт.
Засыпая, она сжимала в руках плюшевого волчонка и улыбалась — впервые за долгое время по-настоящему, без страха, без боли, без сомнений.
Волчонок больше не был один.
У него была стая.