Глава 19
Тишина УЗИ-кабинета давила на уши. Мерлин лежала на кушетке, прикрыв глаза, чувствуя, как холодный гель растекается по животу, а датчик скользит по коже — плавно, размеренно, почти гипнотически. Мирон сидел рядом, глядя на монитор, где чёрно-белое изображение её внутренностей менялось с каждым его движением. Он молчал уже несколько минут, и это молчание было страшнее любых слов.
— Что-то не так? — спросила она, открывая глаза и поворачивая голову к нему.
Он не ответил сразу. Его лицо было сосредоточенным, почти суровым — таким она его видела в больнице, когда он разговаривал с подчинёнными. Но сейчас в его глазах было что-то ещё — лёгкая тень беспокойства, которую он пытался скрыть.
— Плохо видно, — сказал он наконец, убирая датчик. — Из-за отёчности тканей. Инфекция, которая вызвала ангину, могла дать осложнения на репродуктивную систему. Нужно более детальное обследование.
Мерлин села, натягивая свитер обратно, и посмотрела на него с подозрением.
— Какое обследование? — спросила она, хотя уже знала ответ.
— Гинекологический осмотр, — сказал он прямо, не смягчая удара. — Мерлин, я понимаю, что ты боишься. Но это необходимо. Если есть воспаление, его нужно лечить, иначе последствия могут быть серьёзными.
Она замерла, чувствуя, как внутри всё обрывается. Гинекологический осмотр. Это значит — раздеться. Лечь в кресло. Позволить кому-то смотреть туда, куда никто никогда не смотрел. И этот кто-то — Мирон.
— Нет, — прошептала она, качая головой. — Нет, не надо. Пожалуйста.
— Мерлин, — он встал с её уровня и подошёл ближе, — я не хочу тебя пугать. И я не буду ничего делать без твоего согласия. Но если есть проблема, чем раньше мы её найдём, тем легче будет лечить.
Она смотрела на него, и внутри неё боролись два чувства — страх перед осмотром и странное, непонятное доверие, которое росло с каждым днём. Она не могла объяснить это доверие. Может быть, потому что он никогда не делал ей больно. Может быть, потому что он всегда сдерживал слово. А может быть, потому что в последнее время она стала замечать в нём что-то другое — не только отца, но и мужчину.
Эти мысли пугали её ещё больше, чем осмотр.
— А если я не соглашусь? — спросила она тихо.
— Тогда мы подождём, — ответил он. — Но я не могу гарантировать, что состояние не ухудшится. Твой организм и так ослаблен, Мерлин. Каждая неделя промедления может усугубить проблему.
Она закрыла глаза, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.
— А если... — она замолчала, сглотнула и продолжила, — если я соглашусь... ты будешь смотреть только как врач?
Мирон помолчал несколько секунд, и его молчание было странным — не профессиональным, а каким-то... личным.
— Я буду смотреть как врач, — сказал он наконец. — Но я не буду врать — для меня ты не просто пациентка, Мерлин. Ты... — он замолчал, подбирая слова, — ты много для меня значишь. И не только как дочь.
Она открыла глаза и посмотрела на него. В его тёмных глазах она увидела что-то новое — что-то, чего раньше не замечала. Или не хотела замечать. Тепло, которое было там всегда, теперь казалось другим — более глубоким, более личным. Не отеческая забота. Что-то другое.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она, и её голос дрожал.
Он не ответил. Просто смотрел на неё — долго, внимательно, и в этом взгляде не было ничего врачебного. Он смотрел на неё как мужчина на девушку. Красивую, молодую, ту, которая заставляла его сердце биться быстрее, даже если он не хотел этого признавать.
— Ничего, — сказал он наконец, отводя взгляд. — Просто... я забочусь о тебе. И хочу, чтобы ты была здорова. Решай сама.
Мерлин сидела на кушетке, обхватив себя руками, и чувствовала, как внутри бушует ураган эмоций. Она должна была бояться. Но почему-то страх отступал, уступая место чему-то другому — любопытству, волнению, странному предвкушению.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Я согласна.
Мирон поднял на неё глаза, и в них мелькнуло удивление.
— Ты уверена?
— Нет, — честно ответила она. — Но... я тебе доверяю. Наверное.
Он кивнул и встал.
— Тогда подготовлю кабинет. Подожди здесь.
Он вышел, и Мерлин осталась одна в тишине УЗИ-комнаты. Она смотрела на свои дрожащие руки и пыталась понять, что с ней происходит. Почему она согласилась? Почему ей не так страшно, как должно быть? И почему при мысли о том, что он будет смотреть на неё, внутри разливается странное, тёплое тепло?
Она не знала ответов. Но знала одно — между ними что-то менялось. Незаметно, постепенно, но неумолимо. И это «что-то» было больше, чем отношения отца и дочери.
Через десять минут Мирон вернулся.
— Всё готово, — сказал он. — Кабинет в соседнем крыле. Пойдём?
Она встала, чувствуя, как ноги дрожат. Он протянул ей руку, и она взяла её — как делала уже много раз. Но сейчас это прикосновение показалось другим. Более интимным. Более значимым.
Они шли по коридору молча, и Мерлин смотрела на его профиль — острые скулы, прямой нос, твёрдую линию подбородка. Он был красив. Она всегда знала это, но сейчас красота его казалась почти болезненной — острой, опасной, притягательной.
— Ты волнуешься, — сказал он, не глядя на неё.
— Да, — призналась она.
— Я не сделаю тебе больно, — сказал он. — Обещаю.
— Я знаю, — ответила она, и удивилась тому, что действительно знает.
Они вошли в гинекологический кабинет. Он был небольшим, с мягким освещением и креслом, которое выглядело почти как обычное, если бы не подлокотники и стремена. Мерлин смотрела на это кресло, и сердце её колотилось где-то в горле.
— Я не знаю, смогу ли, — прошептала она.
— Мы можем остановиться в любой момент, — сказал Мирон, вставая за её спиной. — Ты контролируешь ситуацию. Хочешь, я отвернусь, пока ты будешь раздеваться?
— Да, — быстро сказала она. — Отвернись.
Он повернулся к стене, и Мерлин начала медленно, дрожащими пальцами расстёгивать джинсы. Она сняла их, сложила на стул, потом сняла бельё, чувствуя, как холодный воздух касается её кожи. Она легла в кресло, накрыла низ простынёй и сказала:
— Я готова.
Мирон повернулся. Его лицо было спокойным, профессиональным, но в глазах она заметила тот самый тёплый свет, который так её пугал и притягивал одновременно.
— Я сяду рядом, — сказал он, беря стул и пододвигая его к креслу. — Я буду говорить, что делаю. Если тебе станет плохо — скажи.
Она кивнула, вцепившись пальцами в края кресла.
Он надел перчатки — она смотрела на его длинные пальцы, обтянутые латексом, и внутри всё сжималось. Но не от страха. От ожидания.
— Начинаю осмотр, — сказал он. — Постарайся расслабиться.
Его голос был низким, спокойным, и Мерлин закрыла глаза, пытаясь дышать ровно. Она чувствовала, как его руки касаются её бёдер, мягко раздвигая их. Как его пальцы прикасаются к её коже — осторожно, почти невесомо.
— Всё хорошо, — сказал он. — Ты молодец.
Она открыла глаза и посмотрела на него. Он сидел рядом, сосредоточенный, серьёзный, и в его взгляде не было ничего, кроме внимания. Но когда их глаза встретились, что-то изменилось. На секунду — всего на секунду — его взгляд стал другим. Более тёплым. Более...
— Воспаления нет, — сказал он, отводя глаза. — Цикл нарушен из-за стресса и болезни. Ничего страшного.
Мирон снял перчатки, выбросил их, а потом — странно, неожиданно — взял её за руку. Не как врач, не как отец. А как мужчина, который хочет успокоить девушку, которая ему небезразлична.
— Всё закончилось, — сказал он тихо. — Ты можешь одеваться.
Мерлин смотрела на него, и в её груди зарождалось что-то новое — что-то, что не имело названия. Она не знала, что это. Может быть, благодарность. Может быть, облегчение. А может быть — то самое чувство, которое заставляет сердца биться быстрее, когда смотришь в чужие глаза.
— Спасибо, — прошептала она.
Он кивнул и отвернулся, давая ей пространство, но его рука всё ещё сжимала её пальцы — мягко, нежно, как будто он не хотел отпускать.
Она оделась дрожащими руками, чувствуя на себе его взгляд — даже когда он отвернулся, она знала, что он смотрит. Не как врач. Как мужчина.
— Пойдём домой, — сказал он, когда она была готова.
Она взяла его за руку — сама, без его просьбы — и они вышли из кабинета.
Между ними что-то изменилось.
Навсегда.
И оба это знали.
________________________________
Ребятаа, им возраст позволяет, да я думаю, вы не особо то и против😊