Глава 18
Дни тянулись медленно, как патока. Мерлин лечилась — пила горькие таблетки, которые Мирон давал ей строго по расписанию, полоскала горло травяными настоями, пила горячий чай с мёдом и лимоном. Она старалась — правда старалась — выполнять все его предписания, есть хотя бы немного, спать хотя бы пару часов. Но организм словно взбунтовался против неё окончательно.
Температура то спадала, то поднималась снова, держась в районе тридцати семи и пяти. Кашель, сначала сухой и надрывный, постепенно стал влажным, и Мерлин часами сидела в кровати, прижимая к груди подушку и чувствуя, как лёгкие разрываются от каждого приступа. Голова болела постоянно — тупая, давящая боль, которая не проходила даже после таблеток. Она похудела ещё сильнее — скулы заострились, ключицы выступали под тонкой кожей, а джинсы, которые в день приезда были ей впору, теперь болтались на бёдрах.
Мирон приходил к ней несколько раз в день — проверял температуру, слушал лёгкие, смотрел горло. Он был терпеливым, спокойным, не давил, не требовал невозможного. Но Мерлин видела тревогу в его глазах, когда он смотрел на её бледное лицо, на её исхудавшее тело, на её запавшие глаза. Она знала — он волнуется. И от этого ей становилось только хуже.
Она подводила его. Снова и снова. Он хотел здоровую дочь, а получил больную, сломленную девочку, которая не могла справиться даже с обычной простудой.
— Ты не виновата, — сказал он однажды, застав её молча плачущей в подушку. — Болеют все. Это не твоя ошибка.
— Я не хочу быть обузой, — прошептала она, не поднимая головы. — Ты взял меня из детдома, а я... я только создаю проблемы.
Он сел на край кровати — осторожно, чтобы не касаться её, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его тепло.
— Ты не обуза, Мерлин, — сказал он твёрдо. — Ты моя девочка. Ты болеешь, а когда ты болеешь это надо лечить и не потому что ты кому то обязана, а потому что ты — это ты. Это не проблема. Это... это называется семья.
Семья. Это слово прозвучало так странно, так непривычно. У Мерлин никогда не было семьи. Она не знала, что значит, когда кто-то заботится о тебе просто потому, что ты — ты. Не потому, что ты должен. Не потому, что тебе заплатили. А просто потому, что ты — своя.
Она приподняла голову и посмотрела на него — на его серьёзное, встревоженное лицо, на его тёмные глаза, в которых, несмотря на усталость, всё ещё горел тот самый тёплый свет.
— Ты правда так думаешь? — спросила она тихо.
— Правда, — кивнул он. — А теперь спи. Я приду вечером, проверю температуру.
Он ушёл, и Мерлин снова осталась одна в своей комнате — большой, красивой, чужой, но постепенно становящейся своей.
Но несмотря на лечение, Мерлин не поправлялась. Дни сменялись ночами, ночи — днями, а её состояние оставалось прежним. Температура держалась, кашель не проходил, слабость не отпускала. Мирон менял лекарства, добавлял новые, консультировался с коллегами по телефону, но ничего не помогало.
— Иммунитет ослаблен, — сказал он однажды вечером, сидя у её кровати с градусником в руках. — Хронический недосып, недоедание, стресс. Организм просто не может бороться.
— Что делать? — спросила она, чувствуя, как голос срывается на шёпот.
— Время, — ответил он. — И покой. И ещё — честность. Ты плохо спишь, Мерлин. Я знаю. Температура по ночам поднимается выше, чем днём, и это не только из-за болезни. Ты видишь кошмары?
Она замялась, отводя взгляд. Он снова видел её насквозь. Он всегда всё видел.
— Да, — призналась она наконец. — Почти каждую ночь. Я... я боюсь засыпать.
— Почему ты не сказала раньше? — его голос стал мягче, но в нём чувствовалась боль. — Я мог бы помочь.
— Я боялась, что ты... что ты подумаешь, что я слабая, — прошептала она. — Что я не справляюсь.
— Мерлин, — он вздохнул и провёл рукой по волосам — жест, который она уже знала. — Ты прошла через ад. Ты выжила в детдоме, ты пережила первый день в моём доме, ты сдала анализы и прошла осмотры, хотя боялась до смерти. Ты — не слабая. Ты — одна из самых сильных девочек, которых я знаю.
Она смотрела на него, и слёзы снова подступали к глазам — от облегчения, от того, что он не осуждает, от того, что он понимает.
— Я попробую, — сказала она. — Рассказывать. Когда смогу.
— Хорошо, — он кивнул. — А пока — я пропишу тебе лёгкое успокоительное на ночь. Чтобы кошмары не были такими яркими. Это не наркотики, не бойся. Просто травяной сбор, усиленный небольшими добавками.
— Ладно, — согласилась она, чувствуя, как усталость снова наваливается на неё.
Прошла ещё неделя. Кашель наконец начал стихать, температура опустилась до субфебрильной, и Мерлин смогла вставать с кровати и ходить по дому. Она даже начала выходить в сад — сидеть на скамейке, вдыхать свежий воздух, смотреть на цветы. Мирон был рад её улучшению, но всё равно следил за ней, как ястреб — проверял, не переутомляется ли, достаточно ли ест, не забыла ли принять лекарства.
Но потом случилось то, чего Мерлин боялась больше всего.
Она сидела в своей комнате, перебирая книги на полке, когда почувствовала привычную тянущую боль внизу живота. Критические дни должны были прийти ещё две недели назад, но с тех пор, как она заболела, цикл сбился. Она не придала этому значения — Мирон говорил, что стресс и болезни могут влиять на цикл, что это нормально.
Но когда она пошла в ванную и увидела, что вместо ожидаемого — ничего, внутри похолодело.
Задержка. Уже неделя. Может, даже больше — она сбилась со счёта.
Мерлин стояла перед зеркалом, бледная, худая, с тёмными кругами под глазами, и чувствовала, как внутри нарастает паника. Она не знала, что это значит — беременность? Нет, не могла быть, она ни с кем... никогда. Болезнь? Какая-то страшная болезнь, от которой нарушается цикл? Или просто последствия стресса и недоедания?
Она не знала. Но она боялась.
Боялась сказать Мирону. Потому что тогда придётся объяснять, почему она молчала так долго. Потому что тогда снова будут осмотры. Потому что тогда он узнает, что её организм даёт сбой за сбоем.
Она вернулась в комнату, села на кровать, обхватила колени руками и замерла, чувствуя, как страх сжимает горло.
«Что мне делать? — думала она. — Сказать? Не сказать?»
Она смотрела на плюшевого волчонка, который сидел на подушке и смотрел на неё чёрными глазами-пуговицами.
— Что бы ты сделал на моём месте? — прошептала она.
Волчонок молчал. Но в голове Мерлин почему-то зазвучал голос Мирона — тот самый, мягкий и тёплый: «Ты не одна. Я здесь для этого».
Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох.
Завтра она скажет ему. Завтра, когда будет готова. Завтра, когда соберётся с силами.
Но завтра наступило слишком быстро — как всегда, когда ждёшь чего-то страшного. И Мерлин, стоя в дверях его кабинета, чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, готовое выскочить в любой момент.
— Мирон, — сказала она тихо. — Можно... можно поговорить?
Он поднял голову от бумаг и сразу же напрягся — видимо, что-то в её голосе заставило его насторожиться.
— Конечно, — он отложил ручку и указал на кресло. — Садись. Что случилось?
Мерлин села, сжалась в комочек и уставилась в пол. Слова застревали в горле, не желая выходить наружу.
— Я... — начала она и замолчала.
— Мерлин, — его голос стал мягче. — Что бы ни было — говори. Я не укушу.
Она подняла глаза и посмотрела на него — на его тёмные, серьёзные глаза, на его спокойное лицо. И выдохнула.
— У меня задержка, — сказала она, и голос дрожал. — Уже больше недели. Может, двух. Я... я не знаю точно.
Мирон замер. Его лицо на мгновение стало непроницаемым — каменная маска, за которой ничего нельзя было прочитать. А потом он медленно выдохнул и кивнул.
— Это может быть связано с болезнью, — сказал он спокойно. — Сильный стресс, высокая температура, лекарства — всё это влияет на цикл. Но нужно проверить.
— Проверить? — её голос сорвался на писк. — Как?
— УЗИ, — ответил он. — И, возможно, анализы на гормоны. Ничего страшного. Я сам сделаю, если ты не против. Или найду женщину-врача.
Мерлин молчала, борясь с собой. Мысль о том, что он снова будет водить датчиком по её животу, больше не казалась такой ужасной, как раньше. Он уже делал это. Он не смотрел на неё как на девушку. Он был профессионалом. И он не сделал ей больно.
— Сам, — сказала она наконец, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. — Я... я хочу, чтобы ты.
Мирон кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.
— Хорошо, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Тогда пойдём. Сделаем всё сейчас, чтобы ты больше не мучилась неизвестностью.
Он протянул ей руку. Мерлин посмотрела на его ладонь — большую, тёплую, надёжную — и вложила свою.
Они вышли из кабинета и пошли в УЗИ-комнату — вместе, как тогда, в первый раз. Но теперь Мерлин чувствовала не только страх. Она чувствовала что-то ещё — маленький, хрупкий росток доверия, который, несмотря ни на что, продолжал расти.
И, может быть, именно это помогало ей идти дальше.