Глава 17
Утро наступило слишком быстро. Мерлин казалось, что она только закрыла глаза, как солнечный свет уже пробивался сквозь занавески, а где-то в доме заварили кофе. Она не помнила, как уснула — просто провалилась в темноту под утро, когда организм уже не мог бороться с усталостью. И теперь, открыв глаза, чувствовала себя ещё хуже, чем вчера. Голова гудела, горло саднило, а тело ломило так, будто её переехал грузовик.
Она приподнялась на локтях и посмотрела на себя в маленькое зеркало на тумбочке. Бледное лицо, запавшие глаза, растрепанные волосы. Она выглядела как привидение — или как девочка, которая почти не спит уже больше недели. Температура, наверное, снова поднялась — Мерлин чувствовала жар во всём теле, хотя руки были холодными.
В дверь постучали.
— Мерлин, вставай, — голос Мирона звучал мягко, но в нём чувствовалась та самая сталь, которую она уже научилась распознавать. — Через час выезжаем.
— Я... я сейчас, — ответила она, и голос прозвучал хрипло, с надрывом.
Она услышала, как его шаги удаляются по коридору, и с трудом поднялась с кровати. Голова закружилась, перед глазами поплыли разноцветные круги. Мерлин схватилась за спинку кровати, пережидая приступ головокружения, и сделала несколько глубоких вдохов.
«Ты справишься», — сказала она себе. — «Ты уже проходила через это. Ещё один день. Ещё один врач. А потом — домой».
Она оделась медленно, экономя силы. Свитер, джинсы, тёплые носки. Расчесала волосы и собрала их в низкий хвост, чтобы не падали на лицо. В зеркало старалась не смотреть — слишком страшно было видеть, во что она превратилась за эти дни.
Когда она спустилась вниз, Мирон уже ждал её в прихожей. Он был одет в чёрные брюки и тёмно-серую рубашку с закатанными рукавами — без пиджака, почти домашний, но всё такой же высокий, сильный, внушительный. Увидев её, он нахмурился.
— Ты плохо выглядишь, — сказал он прямо, без обиняков.
— Спасибо, — буркнула она, проходя мимо него к выходу.
Она не хотела быть грубой, но страх и усталость брали своё. Мирон не ответил на грубость — только взял с вешалки её куртку и протянул ей.
— На улице прохладно. Надень.
Она послушно надела куртку, вышла на крыльцо и вдохнула свежий утренний воздух. Он обжёг горло, но в то же время немного прояснил голову. Чёрный автомобиль стоял на подъездной дорожке, блестя на солнце. Мерлин забралась на заднее сиденье, пристегнулась и откинулась на спинку, закрывая глаза.
Дорога до больницы заняла минут двадцать. Мерлин дремала, проваливаясь в тягучую полудрёму, полную обрывков кошмаров и странных образов. Она вздрагивала каждый раз, когда машина останавливалась на светофоре, и снова закрывала глаза, когда они ехали. Мирон не заговаривал с ней — может быть, видел, что у неё нет сил на разговоры.
Когда они въехали на парковку больницы, Мерлин с трудом открыла глаза. Белое здание маячило перед ней, как огромный монстр, раскрывший пасть. Её сердце забилось быстрее.
— Выходи, — сказал Мирон, глуша двигатель.
Она выбралась из машины на ватных ногах, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он подошёл к ней, протянул руку, и она взяла её — не потому, что хотела, а потому что боялась упасть.
— Куда мы идём? — спросила она, когда они вошли в холл больницы.
— Ко мне в кабинет, — ответил он спокойно, и Мерлин замерла.
— В твой кабинет? — переспросила она, чувствуя, как внутри всё холодеет. — А где врач?
Он не ответил. Просто вёл её по коридору, мимо кабинетов, мимо медсестёр, которые бросали на них любопытные взгляды. Мерлин шла за ним, и в её голове зарождалось нехорошее подозрение.
Они поднялись туда, где располагалось руководство больницы. Мирон открыл дверь с табличкой «Главный врач» и пропустил её вперёд.
Кабинет был большим, светлым, с огромным столом, кожаными креслами и книжными шкафами. Но Мерлин заметила не это. Она заметила кушетку в углу — белую, застеленную чистой простынёй, — и столик с медицинскими инструментами рядом.
— Зачем мы здесь? — спросила она, разворачиваясь к нему. — Где врач?
Мирон закрыл дверь и посмотрел на неё — спокойно, серьёзно, без тени смущения.
— Врач — я, Мерлин, — сказал он. — Я буду проводить осмотр.
Она почувствовала, как все краски мира померкли. Сердце ухнуло куда-то в пятки, дыхание перехватило.
— Что? — прошептала она, делая шаг назад. — Нет. Ты не говорил. Ты сказал — к врачу. Ты не сказал, что это будешь ты.
— Я знаю, — он сделал шаг к ней, но она отступила, ударившись спиной о книжный шкаф. — Я не сказал, потому что знал — ты откажешься. Но, Мерлин, посмотри на себя. Ты больна. Ты не ешь, не спишь, у тебя температура. Я не могу отпустить тебя к другому врачу, когда вижу, в каком ты состоянии. И я не могу оставаться в стороне.
— Нет, — её голос дрожал, слёзы подступали к глазам. — Только не ты. Пожалуйста. Кто угодно, только не ты.
— Почему? — он остановился на расстоянии вытянутой руки, не наступая, не пугая. — Я уже осматривал тебя на УЗИ. Ты позволила мне это сделать. Я брал у тебя кровь. Ты доверилась мне. Почему сейчас — нет?
— Потому что... — она замолчала, не зная, как объяснить. Потому что он был мужчиной. Потому что он был врачом. Потому что она боялась, что, увидев её больной, слабой, уязвимой, он разочаруется в ней. Потому что она не хотела быть обузой.
— Потому что я боюсь, — выдохнула она наконец. — Боюсь, что ты увидишь, какая я... сломленная. Боюсь, что ты пожалеешь, что взял меня. Боюсь, что ты... бросишь меня.
Слёзы хлынули из глаз, горячие и солёные. Она закрыла лицо руками и тихо заплакала — от усталости, от страха, от того, что больше не могла держать всё в себе.
— Мерлин, — его голос стал мягким, почти шёпотом. — Посмотри на меня.
Она подняла голову. Он стоял прямо перед ней, и в его тёмных глазах не было ничего, кроме тепла. Того самого тепла, которое она видела вчера, когда он смотрел на неё поверх анализов.
— Я не брошу тебя, — сказал он твёрдо. — Никогда. Я не жалею, что взял тебя. И я не увижу в тебе ничего, кроме той которая болеет и нуждается в помощи. Позволь мне помочь. Пожалуйста.
Она смотрела на Мирона, и страх боролся внутри неё с тем маленьким, хрупким доверием, которое начало расти в последние дни.
— Ты... ты не будешь смотреть на меня... как на девушку? — прошептала она. — Только как на пациентку?
— Только как на пациентку, — кивнул он. — Обещаю.
Мерлин выдохнула — долго, прерывисто — и медленно кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Я... я попробую.
Она разулась, сняла куртку и, пошатываясь, подошла к кушетке. Села на край, чувствуя, как холодная простыня касается её бёдер через джинсы. Мирон подошёл к столику, взял стетоскоп и повернулся к ней.
— Сначала послушаю лёгкие, — сказал он, вставляя наушники в уши. — Потом посмотрю горло, измерю температуру, давление. Всё, как у терапевта. Ничего страшного.
— А... а если что-то серьёзное? — спросила она дрожащим голосом.
— Тогда будем лечить, — ответил он просто. — Вместе. Ты не одна, Мерлин. Запомни это.
Мирон подошёл ближе, и Мерлин замерла, сжимая край кушетки побелевшими пальцами. Холодный металл стетоскопа коснулся её груди через тонкую ткань свитера, и она вздрогнула, но не отпрянула.
— Дыши глубоко, — сказал он. — Вдох... выдох... молодец.
Она смотрела на его сосредоточенное лицо, на его глаза, устремлённые куда-то вверх, на его губы, которые что-то тихо шептали. В этом не было ничего страшного. Просто врач и пациент. Просто два человека, которые учились доверять друг другу.
— Лёгкие чистые, — сказал он, убирая стетоскоп. — Это хорошо. Теперь открой рот.
Она послушно открыла рот, и он посветил маленьким фонариком, заглядывая внутрь. Его пальцы — тёплые, сухие — легко коснулись её подбородка, чтобы зафиксировать голову. Она не отшатнулась.
— Горло красное, — сказал он, убирая фонарик. — Начинающаяся ангина, скорее всего. Температуру померим — наверняка есть.
Он взял электронный термометр, включил его и протянул ей.
— Под мышку, на минуту. Справишься сама?
Она кивнула, взяла термометр дрожащими руками и засунула под мышку. Мирон отвернулся, давая ей пространство, и начал что-то записывать в блокнот.
Через минуту термометр пикнул. Мерлин посмотрела на экран — тридцать восемь и два.
— Тридцать восемь и два, — сказала она тихо.
— Ожидаемо, — он повернулся к ней. — Теперь давление. Не больно, просто немного сожмёт руку.
Он надел ей на руку манжету и начал накачивать воздух. Мерлин смотрела, как его пальцы работают с прибором, как он прикладывает стетоскоп к локтевому сгибу, как его лицо становится сосредоточенным, почти строгим.
— Давление чуть понижено, — сказал он, снимая манжету. — Не критично. Из-за обезвоживания и недосыпа.
Он отошёл к столу, что-то записывая, а Мерлин сидела на кушетке, чувствуя, как страх постепенно отпускает её. Мирон не сделал ничего страшного. Не вторгся. Не нарушил границ. Он просто делал свою работу — спокойно, профессионально, бережно.
— Ты молодец, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Я горжусь тобой.
— Почему? — спросила она удивлённо. — Я просто... сидела.
— Потому что ты поборола свой страх, — Мирон подошёл и сел рядом с ней на кушетку — на расстоянии, но близко. — Ты позволила мне помочь. Это очень сложно — доверять тому, кого боишься. Но ты сделала это.
Она посмотрела на него — на его профиль, освещённый утренним солнцем из окна, на его тёмные волосы, падающие на лоб, на его сильную, надёжную фигуру. И подумала, что, возможно, бояться его — неправильно.
— Что теперь? — спросила она тихо.
— Теперь — домой, — сказал он, поднимаясь. — Я выпишу лекарства, будем лечить ангину. И, Мерлин, — он посмотрел на неё серьёзно, — если ты плохо спишь — говори мне. Не держи в себе. От недосыпа организм слабеет, и любые болезни цепляются быстрее. Мы что-нибудь придумаем. Может быть, тебе нужно выговориться, может быть, нужен успокоительный чай на ночь. Но не молчи. Хорошо?
— Хорошо, — кивнула она, чувствуя, как внутри становится легче. — Я постараюсь.
— Не старайся, — Мирон протянул ей руку, помогая встать с кушетки. — Делай. Я здесь для этого.
Она взяла его за руку, и они вышли из кабинета — живые, уставшие, но вместе. Мерлин шла по коридору больницы, чувствуя, как её руку сжимает тёплая ладонь её нового отца, и впервые за много дней ей не хотелось убежать.
Она всё ещё боялась. Но страх больше не был главным.
Главным было то, что она была не одна.