Глава 16
Дни потянулись один за другим, похожие друг на друга, как страницы одной книги, которую Мерлин читала уже в сотый раз. Она привыкала к новому дому — к высоким потолкам, к мягкому ковру в своей комнате, к запаху кофе по утрам, который доносился с кухни, к тихим шагам Мирона в коридоре. Привыкала к его присутствию — к его низкому голосу, к его тёмным глазам, к его рукам, которые иногда, случайно, касались её плеча или спины, когда он проходил мимо. Но привыкала и к новому, страшному ощущению, которое поселилось в её теле.
Всё началось с мелочей. Сначала Мерлин просто заметила, что ей стало труднее засыпать. Она ложилась в кровать, выключала свет, зарывалась лицом в подушку и ждала. Ждала, когда сон придёт, укутает её в свои тёплые, мягкие объятия. Но сон не приходил. Часы тикали на стене, отсчитывая минуты, потом часы, а Мерлин всё лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, слушая, как бьётся её сердце — слишком быстро, слишком громко в тишине ночи.
Потом начали сниться кошмары. Те самые, от которых она просыпалась с криком, покрытая холодным потом, с бешено колотящимся сердцем и чувством, что кто-то стоит у её кровати, смотрит на неё, дышит ей в лицо. Белые халаты, длинные иглы, холодные руки, запах спирта — всё это возвращалось по ночам, превращая сон в пытку. Она просыпалась в три, в четыре, в пять утра, и больше не могла заснуть до рассвета, лежала в темноте, прижимая к груди плюшевого волчонка, и тихо плакала в подушку, чтобы никто не услышал.
Мерлин знала, что это не нормально. Что-то происходило с её организмом — может быть, последствия стресса, может быть, сбой после всех этих осмотров и анализов. Её тело словно взбунтовалось против неё, отказываясь подчиняться, отказываясь отдыхать, отказываясь быть здоровым. Но она молчала. Она боялась сказать Мирону.
Сказать означало признать, что она не справляется. Сказать означало снова оказаться в больнице, снова сдавать анализы, снова видеть врачей, снова чувствовать на себе их прикосновения. Сказать означало — разочаровать его.
«Он взял меня из детдома, он дал мне дом, он заботится обо мне, а я — я не могу даже спать нормально», — думала Мерлин, глядя на тёмный потолок очередной бессонной ночью. — «Он пожалеет, что связался со мной. Он вернёт меня обратно».
Страх быть отвергнутой оказался сильнее страха перед болезнью. И она молчала.
— Ты выглядишь уставшей, — заметил Мирон на третий или четвёртый день, когда они завтракали вместе.
Мерлин вздрогнула, чуть не пролив сок. Она старалась выглядеть бодрой, наносила тональный крем под глаза, чтобы скрыть синяки, улыбалась, говорила, что всё хорошо. Но он видел. Он всегда всё видел.
— Просто плохо спала, — ответила она, отводя взгляд. — Кажется, слишком много думала.
— О чём? — он отложил вилку и посмотрел на неё внимательно, изучающе.
— О... о доме, — соврала она. — О школе. Всё ещё непривычно.
Мирон кивнул, но в его глазах осталось сомнение. Он не стал давить — может быть, потому что хотел дать ей пространство, а может быть, потому что не знал, как подступиться к этой замкнутой, испуганной девочке, которая так отчаянно старалась казаться сильной.
— Если что-то беспокоит — говори, — сказал он мягко. — Я здесь, чтобы помочь.
— Хорошо, — ответила Мерлин, чувствуя, как внутри всё сжимается от чувства вины.
Она продолжала врать. Продолжала улыбаться. Продолжала делать вид, что всё в порядке, пока по ночам, в одиночестве своей комнаты, разваливалась на части.
К пятому дню Мерлин стала замечать, что кошмары преследуют её не только ночью. Днём, стоит ей закрыть глаза хотя бы на минуту, перед внутренним взором всплывали те же образы — иглы, халаты, темнота. Она стала бояться засыпать. Даже короткая дрёма в кресле во время чтения книги превращалась в пытку.
Её тело тоже давало сбои. Пропал аппетит — еда, ещё вчера казавшаяся вкусной, сегодня вызывала тошноту. Появилась слабость — кружилась голова, когда она вставала с кровати, темнело в глазах, когда она слишком резко поворачивалась. Ей казалось, что она превращается в тень — прозрачную, бестелесную, почти нереальную.
— Ты похудела, — заметил Мирон на шестой день, когда они вместе ужинали.
Мерлин посмотрела на свою тарелку — нетронутую, почти полную — и почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
— Не голодна, — сказала она, отодвигая тарелку.
— Ты почти ничего не ешь уже несколько дней, — его голос стал жёстче, но не злым — встревоженным. — И выглядишь так, будто не спала неделю. Мерлин, что происходит?
— Ничего, — ответила она слишком быстро, слишком резко. — Всё нормально.
Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и Мерлин чувствовала, как под этим взглядом её ложь рассыпается в прах. Но она не могла сказать правду. Не могла признаться, что сломана. Что её организм не справляется. Что она боится спать, потому что во сне к ней приходят монстры.
— Я устала, — сказала она, поднимаясь из-за стола. — Можно я пойду к себе?
Мирон кивнул, но в его глазах она прочитала то, что испугало её больше, чем любая игла — боль. Он выглядел расстроенным, встревоженным, озабоченным. Ей захотелось подойти к нему, обнять, сказать: «Прости, я не хотела тебя огорчать, я просто боюсь». Но тело не слушалось. Она развернулась и ушла, чувствуя на себе его взгляд.
Ночью кошмар вернулся с новой силой — таким ярким, таким реальным, что, проснувшись с криком, Мерлин несколько секунд не могла понять, где находится. Ей казалось, что белые халаты всё ещё стоят вокруг, что иглы всё ещё вонзаются в её тело, что запах спирта заполнил всю комнату. Она включила свет, схватила волчонка и прижала его к груди, задыхаясь от слёз.
— Я не могу так больше, — прошептала она в темноту. — Я не могу.
Но Мирону она всё равно не сказала.
На седьмой день у неё поднялась температура. Небольшая — тридцать семь и пять, но достаточная, чтобы Мерлин чувствовала себя разбитой, слабой, больной. Она измерила температуру украдкой, в ванной, когда Мирон был в кабинете, и с ужасом уставилась на столбик градусника.
«Это из-за недосыпа», — думала она, засовывая градусник в шкафчик. — «Организм просто устал. Это пройдёт».
Но оно не проходило. Температура держалась, поднимаясь к вечеру до тридцати восьми, и Мерлин дрожала под одеялом, чувствуя, как горло начинает саднить, как першит при глотании, как голова становится ватной.
Она пила горячий чай, который сама себе заваривала, когда Мирон не видел. Она делала вид, что всё хорошо, что она здорова, что она справляется. Но внутри она понимала — долго это продолжаться не может.
И однажды утром, когда она попыталась встать с кровати и мир поплыл перед глазами, а ноги подкосились, и она упала на колени, тихо вскрикнув от неожиданности, — она поняла, что больше не может врать.
Но вместо того чтобы позвать на помощь, она забралась обратно в кровать, укуталась в одеяло, прижала к себе волчонка и закрыла глаза.
«Может быть, если я притворюсь, что всё хорошо, оно действительно станет хорошим», — подумала она, чувствуя, как слёзы текут по щекам.
Но оно не становилось.
А Мирон тем временем уже заметил, что что-то не так. Он видел её бледное лицо за завтраком, видел, как она едва касается еды, как её руки дрожат, когда она держит чашку. Видел, как она избегает его взгляда, как отвечает односложно, как уходит в свою комнату сразу после еды.
— Что с тобой происходит, волчонок? — спросил он однажды вечером, когда она, пошатываясь, поднималась по лестнице.
— Всё хорошо, — ответила она, не оборачиваясь.
Но голос дрожал. И Мирон это услышал.
— Завтра мы идём к врачу, — сказал он твёрдо.
Мерлин замерла на верхней ступеньке, чувствуя, как внутри всё падает в пропасть.
— Не надо, — прошептала она. — Я просто устала. Я высплюсь, и всё пройдёт.
— Мерлин, — его голос стал мягче, но твёрже. — Это не обсуждается. Что-то происходит с твоим организмом, и я должен знать, что именно. Ты не ешь, ты не спишь, ты выглядишь больной. Я не могу смотреть на это и ничего не делать.
Она развернулась и посмотрела на него — снизу вверх, маленькая, испуганная, с красными глазами. Она хотела сказать: «Я боюсь». Хотела сказать: «Мне страшно, что ты меня бросишь». Хотела сказать: «Я не хочу снова в больницу». Но вместо этого она просто кивнула и прошептала:
— Хорошо.
А потом закрылась в своей комнате, зарылась лицом в подушку и плакала до тех пор, пока слёзы не закончились.
Её организм сдавал. Она болела. И она боялась сказать об этом тому, кто единственный мог помочь.
Но завтра предстоял новый день.
И новый визит к врачу.