Глава 14
Автомобиль плавно заехал на подъездную дорожку, и Мерлин впервые за весь день почувствовала, как напряжение начинает отпускать её тело. Больница осталась позади — с её белыми стенами, запахом спирта, холодными инструментами и чужими руками. Дом, этот огромный, чужой, пугающий дом, сейчас казался ей убежищем. Тихим, безопасным, где не было врачей, игл и прикосновений.
Мирон заглушил двигатель, и несколько секунд они сидели в тишине, слушая, как стрекочут цикады за окном. Вечер уже опустился на город, и сумерки окрасили небо в тёмно-синие тона, где кое-где уже загорались первые звёзды. Мерлин смотрела на них через тонированное стекло и думала о том, как странно устроен мир — ещё утром она была в детдоме, а теперь... теперь у неё есть дом. И человек, который называет себя её отцом.
— Выходи, — тихо сказал Мирон, выходя из машины.
Она послушно открыла дверцу и ступила на гравийную дорожку. Ноги гудели от усталости, глаза слипались, а тело требовало только одного — упасть на кровать и не двигаться до утра. Но Мерлин знала, что сон не придёт быстро. Слишком много мыслей роилось в голове, слишком много впечатлений пережил её мозг за этот длинный, бесконечный день.
Они вошли в дом, и Мирон, даже не сняв пиджака, направился в свой кабинет — туда, где Мерлин ещё ни разу не была. Она остановилась в холле, не зная, идти ли за ним или подняться к себе.
— Мерлин, — окликнул он, уже стоя в дверях кабинета. — Зайди на минуту.
Она вздрогнула, но послушно пошла на его голос. Кабинет оказался просторной комнатой с высокими потолками и массивным дубовым столом, заставленным бумагами, медицинскими журналами и ноутбуком. Стены были увешаны дипломами, сертификатами и фотографиями — на некоторых Мерлин узнала Мирона ещё молодым, в студенческой мантии, на других — тот же Мирон, но уже в белом халате, с серьёзным выражением лица. В углу стоял большой фикус в кадке, а на подоконнике — несколько кактусов, смешно торчащих в разные стороны.
— Садись, — он указал на кожаное кресло у стола, а сам сел за стол, включая ноутбук и открывая какие-то папки.
Мерлин осторожно опустилась в кресло, чувствуя, как мягкая кожа обволакивает её уставшее тело. Она сжалась в комочек, поджав ноги под себя, и стала наблюдать за Мироном. Тот сосредоточенно смотрел в экран, время от времени перелистывая страницы и что-то записывая в блокнот. Его лицо было серьёзным, почти суровым, но в глазах читалась та самая тёплая искра, которую Мерлин начинала узнавать.
— Твои анализы, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Пришли результаты некоторых из них. Я хочу их просмотреть, чтобы убедиться, что всё в порядке.
— И... что там? — спросила она тихо, чувствуя, как страх снова поднимается внутри.
— Пока ничего критичного, — он повернул ноутбук так, чтобы она не видела экран — видимо, чтобы не пугать медицинскими терминами. — Но я хочу быть уверен, что ничего не пропустил.
Он просматривал анализы долго, листая страницу за страницей, и Мерлин смотрела на его руки — большие, сильные, с длинными пальцами, которые сегодня так аккуратно держали иглу, так бережно касались её живота во время УЗИ. Она думала о том, как эти руки могли быть другими — грубыми, требовательными, властными. Но они были нежными. Почти ласковыми.
— Ты знала, что у тебя низкий гемоглобин? — спросил он вдруг, поднимая на неё глаза.
— Н-нет, — она покачала головой. — Мне никогда не говорили.
— Не удивительно, — он вздохнул и откинулся на спинку кресла, потирая переносицу. — В детдоме за питанием следят плохо, я знаю. Мы это исправим. Добавим в рацион больше железа — мясо, гречку, яблоки. Через пару месяцев гемоглобин придёт в норму.
— Это... это всё? — спросила она робко.
— Пока да, — он снова повернулся к экрану. — Остальные анализы придут завтра-послезавтра. Но то, что я вижу сейчас, не вызывает тревоги. Ты практически здорова, Мерлин. Только немного истощена и обезвожена. Но это поправимо.
Она выдохнула с облегчением, чувствуя, как огромный камень сваливается с плеч. Она не больна. Она не нуждается в лечении. Никаких больниц, никаких уколов, никаких осмотров.
— Спасибо, — прошептала она.
— За что? — он поднял бровь.
— За то, что... — она замолчала, подбирая слова. — За то, что не бросили меня там. За то, что был рядом сегодня. За то, что... не сделал больно.
Мирон смотрел на неё несколько секунд, и его лицо стало мягче, теплее. Он отодвинул ноутбук, встал из-за стола и подошёл к ней, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки.
— Мерлин, — сказал он тихо. — Я не буду делать тебе больно. Никогда. Ты стала мне очень близка. Я не знаю, какого это заботиться, у меня не было человека которому бы я уделял внимание. Я буду учиться. А ты будешь учиться доверять мне. Хорошо?
Она смотрела на него снизу вверх — маленькая, испуганная, уставшая — и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Не любовь — нет, до любви было ещё далеко. Но что-то похожее на надежду.
— Хорошо, — прошептала она.
— А теперь иди отдыхай, — он кивнул в сторону двери. — Завтра будет новый день. Без больниц, обещаю.
Мерлин поднялась из кресла, чувствуя, как ноги дрожат от усталости. Она направилась к двери, но на пороге остановилась и обернулась.
— Мирон?
— Да?
— Ты.. ты правда будешь со мной рядом, всегда?— спросила она, и в её голосе прозвучало что-то детское, беззащитное.
Он улыбнулся — впервые так, по-настоящему, открыто, и эта улыбка преобразила его лицо, сделав его почти красивым. Не холодным, не хищным, а тёплым, почти домашним.
— Правда, волчонок, — сказал он. — Я буду заботиться о тебе. Насколько это вообще возможно для такого, как я.
Мерлин кивнула и вышла из кабинета, оставив его одного с анализами и ноутбуком.
Она поднялась в свою комнату, упала на кровать, не раздеваясь, и прижала к груди плюшевого волчонка. Слёзы текли по щекам — усталые, облегчённые, тёплые.
— У меня есть опекун, — прошептала она игрушке. — У меня есть дом. И, кажется... кажется, он не хочет делать мне больно.
Волчонок смотрел на неё чёрными глазами-пуговицами и молчал. Но Мерлин показалось, что он улыбается.
А внизу, в своём кабинете, Мирон снова склонился над анализами, просматривая каждый показатель, каждую цифру, каждую мелочь. Он хотел быть уверен — его волчонок здоров. Его волчонок в безопасности. Его волчонок больше никогда не будет страдать.
Он поклялся себе в этом сегодня, когда смотрел, как она дрожит под простынёй на УЗИ. И он сдержит клятву.
Чего бы это ему ни стоило.