Глава 12
Кабинет для забора крови находился в конце длинного коридора, и каждый шаг давался Мерлин с невероятным трудом. Ноги стали ватными, ладони вспотели, а сердце колотилось так сильно, что она слышала его удары в ушах, заглушающие все остальные звуки. Мирон шёл рядом, не касаясь её, но его присутствие — твёрдое, уверенное — было единственным якорем, который не давал ей развернуться и побежать прочь.
Она уже прошла терапевта, невролога, окулиста, лора и стоматолога. Каждый осмотр был испытанием, каждое прикосновение чужих рук заставляло её внутренности сжиматься в тугой узел. Но она выдержала. Она справилась. Потому что он был рядом. Потому что он смотрел на неё своим тёмным, спокойным взглядом и кивал — молодец, ты справляешься, я горжусь тобой.
Но анализы крови... это было совсем другое. Иглы всегда были её самым страшным кошмаром. В раннем детстве, в той жизни, что была до детдома, она смутно помнила, как её держали санитары, пока медсестра искала вену на тонкой, дрожащей руке. Помнила крик — свой собственный, чужой, заполняющий всю палату. Помнила запах спирта, который потом преследовал её в кошмарах годами. Помнила боль — острую, пронзительную, когда игла входила под кожу.
— Мерлин, — голос Мирона вырвал её из воспоминаний. — Мы пришли.
Она подняла глаза. Перед ней была дверь с табличкой «Процедурный кабинет». Белая дверь, белая табличка, чёрные буквы. За этой дверью была медсестра с иглой. За этой дверью была боль.
Мерлин почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Комната поплыла перед глазами, пол стал неровным, как палуба корабля в шторм. Её дыхание сбилось, стало поверхностным, частым — она дышала, как загнанный зверь, чувствуя, как кислорода становится всё меньше, как лёгкие отказываются наполняться.
— Я... я не могу, — прошептала она, делая шаг назад. — Я не войду туда. Пожалуйста... не заставляй меня.
— Мерлин, — Мирон повернулся к ней, и его лицо было серьёзным, но не жёстким. — Анализы нужны. Это важно для оценки твоего здоровья. Я обещал быть рядом. Я войду с тобой.
— Нет! — её голос сорвался на крик, и несколько медсестёр в коридоре обернулись на них. Мерлин не обращала внимания. Она смотрела только на эту дверь — белую, страшную, за которой пряталась игла. — Ты не понимаешь! Я не могу! Я лучше умру, чем позволю кому-то воткнуть в меня иглу!
Она развернулась и сделала шаг в сторону выхода. Её тело двигалось само, подчиняясь древнему, животному инстинкту — бежать, спасаться, прятаться. Плечо Мирона преградило ей путь — он не схватил её, не остановил силой, просто оказался перед ней, закрывая дорогу к бегству. Он был быстрее..
— Посмотри на меня, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мерлин, посмотри на меня.
Она подняла глаза, полные слёз ужаса. Её трясло так сильно, что зубы стучали. Лицо было белым, как стены больницы, на лбу выступила холодная испарина.
— Я знаю, что ты боишься, — сказал Мирон, и его голос стал мягче, почти шёпотом. — Я знаю, что это твой самый страшный кошмар. Но ты должна довериться мне. Хотя бы на минуту. Хотя бы на одну маленькую минуту.
— Я не могу доверять врачам, — прошептала она, и слёзы потекли по щекам. — Никогда. Вы — врачи. Вы все — врачи. Вы делаете больно.
— Я не сделаю тебе больно, — он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, и теперь они стояли так близко, что Мерлин чувствовала тепло его тела. — Я сам возьму у тебя кровь. Я это сделаю. Не медсестра. Я. Хочешь, я всё объясню, пока буду делать? Хочешь, я буду говорить с тобой, чтобы ты отвлеклась?
— Ты... ты сам..? — её голос дрожал, но в нём прозвучала нотка удивления. — Но ты же... ты главный врач...
— Я много кто, — уголок его губ чуть приподнялся в слабой улыбке. — И я умею делать уколы и сбор крови не больнее, чем комар. Обещаю. Ты даже не почувствуешь.
Мерлин смотрела на него, и её страх боролся с крошечной, только зарождающейся искоркой доверия. Он уже один раз сдержал слово — не повёл её к гинекологу, хотя мог. Он был рядом весь день, не прикасаясь, не нарушая обещания. Может быть... может быть, он сдержит слово и сейчас?
— Я... я попробую, — прошептала она, вытирая слёзы дрожащими руками. — Но если будет больно...
— Если будет больно, я остановлюсь, — сказал он серьёзно. — Честное слово.
Он открыл дверь процедурного кабинета и пропустил её вперёд. Мерлин вошла, чувствуя, как её тело напряжено до предела, как каждый мускул готов к бегству. В кабинете было светло и стерильно — белые стены, стеклянные шкафы с инструментами, кушетка, небольшой столик с пробирками, жгутами, ватой и спиртом. Иглы. Много игл — разного размера, разной толщины, все такие блестящие и острые.
Мерлин замерла, глядя на них, и ей показалось, что она сейчас потеряет сознание.
— Садись сюда, — Мирон указал на стул у столика. — И смотри на меня. Только на меня. Не на инструменты.
Она села, чувствуя, как стул шатается под её весом — или это у неё кружится голова? Мирон встал перед ней, загораживая столик с иглами, и наклонился, чтобы оказаться на уровне её глаз.
— Сейчас я всё подготовлю, — сказал он спокойно. — Я буду говорить, что делаю. Если захочешь закрыть глаза — закрой. Если захочешь смотреть — смотри. Ты контролируешь ситуацию, поняла?
Она кивнула, вцепившись пальцами в край стула. Костяшки побелели, ногти впивались в дерево.
— Я беру жгут, — Мирон взял резиновую трубку и показал ей. — Сейчас завяжу на руке выше локтя. Это нужно, чтобы вена стала виднее. Не больно, просто немного неприятно.
Он взял её левую руку — осторожно, кончиками пальцев, как будто она была хрупкой фарфоровой куклой — и наложил жгут. Резина сжала кожу, и Мерлин почувствовала, как рука начинает неметь. Она смотрела на его руки — большие, умелые, с длинными пальцами — и пыталась не думать о том, что эти пальцы через секунду возьмут иглу.
— Молодец, — сказал он, заметив, что она не отводит глаз. — Ты очень смелая. Я знаю, как тебе страшно, но ты всё равно здесь. Это уже победа.
Он повернулся к столику, взял пробирку, иглу — Мерлин зажмурилась, не в силах смотреть. Она чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках, как мир сжимается до размеров этой комнаты, этого стула, этой руки, которую сейчас пронзит игла.
— Мерлин, открой глаза, — тихо сказал Мирон. — Смотри на меня. Я обещал, что будет не больно.
Она открыла глаза. Он стоял прямо перед ней, держа иглу так, чтобы она не видела острия. Его лицо было спокойным, почти ласковым, и в его тёмных глазах она увидела что-то, что заставило её сердце биться ровнее.
— Я сейчас обработаю кожу спиртом, — сказал он, беря ватку. — Будет холодно. Не дёргайся.
Холодный спирт коснулся локтевого сгиба, и Мерлин вздрогнула, но не отдернула руку. Она смотрела на Мирона, на его сосредоточенное лицо, на его губы, которые что-то тихо говорили — она не слышала слов, только звук его голоса, низкий, успокаивающий, как колыбельная.
— А теперь небольшой укол, — сказал он, и она почувствовала, как что-то острое коснулось её кожи. — Смотри на меня. Дыши. Вдох... выдох...
Она вдохнула — и в этот момент игла вошла в вену. Быстро. Почти безболезненно. Мерлин почувствовала только короткий, едва заметный укол — не больнее, чем комариный укус. И всё.
— Молодец, — сказал Мирон, и в его голосе прозвучало облегчение. — Умница. Самое страшное позади. Сейчас я наберу кровь в пробирки, и мы закончим.
Мерлин смотрела на его руки — как он меняет пробирки, как кровь, тёмная, венозная, наполняет стеклянные ёмкости. Её кровь. Которая течёт по её телу, которую она боялась отдать, но отдала. Потому что он попросил. Потому что он держал её за руку.
— Всё, — сказал Мирон, вынимая иглу и прижимая к ранке ватку со спиртом. — Зажми здесь. Подержи минутку. Всё кончилось.
Он снял жгут, и кровь снова заструилась по руке, тёплая и живая. Мерлин сидела, сжимая ватку, и чувствовала, как из глаз текут слёзы — не от боли, а от облегчения, от того, что она сделала это, что не сбежала, что выдержала.
— Ты молодец, — повторил Мирон, убирая пробирки в штатив. — Я горжусь тобой. Ты справилась с самым страшным.
— Я... я не убежала, — прошептала она, и в её голосе прозвучало удивление. — Я не убежала.
— Нет, — он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то тёплое, почти нежное. — Ты осталась. Ты доверилась мне. Спасибо тебе за это.
Мерлин вытерла слёзы свободной рукой и посмотрела на него — на главного врача больницы ГУЗ №7, на человека, которого она боялась больше всего на свете, на того, кто только что взял у неё кровь почти без боли.
— Я всё ещё тебя боюсь, — сказала она тихо. — Но... может быть, чуть-чуть меньше, чем раньше.
Мирон усмехнулся — мягко, без насмешки.
— Это хорошее начало, волчонок, — сказал он. — Очень хорошее.
Он протянул ей руку, и Мерлин, не думая, вложила свою ладонь в его. Тёплую. Надёжную. Ту, которая только что держала иглу, но не сделала ей больно.
— Пойдём, — сказал он. — Осталось только УЗИ. И мы свободны.
Она кивнула и пошла за ним, чувствуя, как страх постепенно отпускает её, оставляя место чему-то новому — маленькому, хрупкому, похожему на доверие.
Она всё ещё боялась. Но она больше не хотела убегать.
И это было важнее всего.