Глава 2
Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Мерлин замерла на кровати, превратившись в сжатую пружину — колени прижаты к груди, руки вцепились в край старого, выцветшего покрывала с такой силой, что побелели костяшки. Телефон так и остался лежать экраном вверх на тонком матрасе, музыка всё ещё играла в наушниках, но девочка уже не слышала ни единой ноты — все её чувства обострились до предела, ловя каждый шорох из коридора. Пылинки танцевали в луче тусклого света, пробивающегося сквозь занавески, и казались единственным движением в этой застывшей сцене.
Она затаилась, как затравленный зверёк, забившийся в самую дальнюю нору. Её комната — маленькая, тесная, с облупившейся краской на батареях и вечно скрипящей дверью — была её крепостью. Единственным местом, где никто не трогал, не заставлял раздеваться, не прикасался холодными руками с противным запахом спирта и латекса. Здесь, среди выцветших обоев с цветочным узором, она могла притворяться, что никакого внешнего мира не существует. Но сейчас этот мир стоял в трёх шагах от неё. Высокий. Тёмный. Врач.
«Пройдёт мимо», — отчаянно твердила она себе, вжимаясь спиной в холодную стену. — «Просто пройдёт. Он же не знает, что я здесь. Эмма могла забыть сказать. Или... или он вообще не в мою сторону. Он ищет кого-то другого. Маленького. Малышей. Я слишком старой для удочерения. Меня никто не захочет».
Но внутренний голос, тот самый, что никогда не лгал, шептал другое. Шаги не удалялись. Они стали тише — потому что человек остановился. Прямо за тонкой стеной. Мерлин задержала дыхание, боясь выдохнуть. В ушах зашумела кровь. Она зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза — в щель между дверью и косяком увидела тень. Высокую, широкую в плечах, отбрасываемую фигурой, стоящей в дверном проёме игровой комнаты.
— Хм, — раздался низкий, бархатистый голос, от которого по спине пробежали мурашки. — А тут довольно... аутентично.
Голос звучал спокойно, даже лениво, но в нём чувствовалась сталь — та самая, что бывает у людей, привыкших, чтобы их слушались беспрекословно. Мерлин закусила губу так сильно, что почувствовала привкус крови. Она не видела его лица — только силуэт на фоне коридорного света. Но почему-то знала: он смотрит прямо на её дверь. Прямо на неё.
— Есть кто живой? — его голос раздался снова, чуть громче, с ноткой насмешки. — Я не кусаюсь. По крайней мере, без спроса.
Девочка вжалась в стену ещё сильнее, мысленно умоляя вселенную сделать её невидимой. «Только не меня. Только не сейчас. Пожалуйста. Пожалуйста!» Но где-то в глубине души, под слоем страха и паники, шевельнулось крошечное, запретное любопытство. Кто этот мужчина? Почему он приехал на такой дорогой машине? И почему от его голоса — такого холодного, властного — по телу разливается странное тепло?
Мерлин тряхнула головой, отгоняя глупые мысли. Врач. Он — врач. А значит — враг. Самый страшный монстр из её детских кошмаров. Она не поддастся. Не выйдет. Будет сидеть тихо, как мышь, пока этот высокомерный красавец не уйдёт искать более сговорчивую жертву.
Но судьба, как назло, всегда имела чувство юмора.
Её телефон, предательски забытый на кровати, вдруг завибрировал — кто-то прислал сообщение. Короткая, резкая вибрация в мёртвой тишине прозвучала как выстрел.
Мерлин похолодела.
Шаги за стеной замерли. А затем — медленные, тяжёлые, неумолимые — направились прямо к её двери.
— А вот и доказательство жизни, — протянул тот же голос, и в нём явственно проступила усмешка. — Выходи. Я не люблю ждать.
Ручка двери опустилась до конца, издав тот самый противный скрип, который Мерлин знала с рождения — этот звук был частью её комнаты, её маленького мира, её единственной крепости. Но сейчас этот скрип прозвучал как похоронный марш. Дверь медленно, почти театрально, отворилась внутрь, и в проёме показалась фигура, заслонившая собой весь коридорный свет.
Мерлин почувствовала, как внутри неё всё оборвалось.
Он был... огромным. Не в смысле толщины или грузности — нет. Он был огромен в той первобытной, пугающей манере, когда мужчина занимает собой всё пространство, когда его присутствие давит на плечи, на грудную клетку, на каждую клеточку тела, заставляя чувствовать себя мелкой, ничтожной букашкой. Рост под два метра, широкие плечи, обтянутые тканью дорогого пальто, — всё это создавало образ хищника, загнавшего добычу в угол.
Но хуже всего было лицо.
Мерлин ожидала увидеть типичного врача из своих кошмаров — лысеющего, с брюшком, с противными маслянистыми руками и запахом лекарств. Она готовилась к отвращению. К страху. К желанию блевануть.
Она не была готова к нему.
Мирон Майер стоял в дверном проёме, слегка склонив голову набок, и рассматривал её так, будто она была экспонатом в музее. Тёмные, почти чёрные волосы, идеально уложенные, обрамляли лицо, которое могло принадлежать античной статуе, если бы статуи умели смотреть так... пронзительно. Острые скулы, чёткая линия челюсти, прямой нос и губы — полные, чувственные, но сложенные в насмешливую полуулыбку, которая не предвещала ничего хорошего. Но главное — глаза. Тёмно-карие, почти чёрные, глубокие, как колодцы, и такие же холодные. Они скользнули по её съёжившейся фигуре — от растрёпанных волос до босых пяток, которыми она упиралась в матрас — и в них мелькнуло что-то похожее на интерес. Хищный. Оценивающий.
— Ну надо же, — его голос разнёсся по маленькой комнате, заполнив каждый угол, каждую трещину в стенах. Низкий, бархатистый, с хрипотцой — таким голосом читают неприличные стихи на ночь или отдают приказы, не терпящие возражений. — А я уж думал, тут привидение завелось. А оказывается... мышка.
Он сделал шаг в комнату. Всего один шаг. Но Мерлин показалось, что потолок опустился на полметра. Воздух стал гуще, тяжелее, пропитался запахом его парфюма — дорогого, древесно-пряного, с нотками табака и апельсиновой цедры. Это был не тот запах, которым пахли врачи в её воображении. Он пах властью. И деньгами.
— Ты чего сидишь в темноте? — он не спрашивал — констатировал факт. — Свет не работает?
Мирон не дождался ответа — он вообще не производил впечатления человека, который привык ждать. Его рука, крупная, с длинными пальцами и аккуратным маникюром (Мерлин заметила это с какой-то болезненной отчётливостью), потянулась к выключателю у двери. Щёлк — и комнату залил жёлтый, больничный свет старой люстры.
Девочка невольно зажмурилась, а когда открыла глаза — поняла, что теперь он видит её всю. Старую растянутую футболку, служащую пижамой, растрёпанные волосы, синяки под глазами — последствия бессонницы, худые руки, обхватившие колени. Каждый недостаток. Каждый страх, написанный на её лице.
— Интересно, — протянул Мирон, отступая на шаг назад и скрещивая руки на груди. Жест был не агрессивным — оценивающим. Властным. — Сколько тебе? Лет шестнадцать - семнадцать
Мерлин молчала. Язык прилип к нёбу, горло сжалось, не пропуская ни звука. Она смотрела на него снизу вверх — чёртов рост метр восемьдесят семь, даже сидя она чувствовала себя карлицей — и чувствовала, как слёзы подступают к глазам от смеси страха и какого-то непонятного, запретного волнения.
— Язык проглотила? — его бровь насмешливо изогнулась. — Эмма говорила, ты разговорчивая. Или я особенный?
Он сделал ещё шаг вперёд. Теперь разделявшее их расстояние сократилось до пары метров. Мерлин почувствовала, как её сердце пропустило удар — а затем забилось с бешеной скоростью, отдаваясь в висках, в горле, в кончиках пальцев. Ей хотелось закричать. Или броситься к двери. Или... или провалиться сквозь землю.
— М-м-м... — он наклонил голову к плечу, рассматривая её с новым, более пристальным интересом. — А ты симпатичная. Вон как глазёнки сверкают. Волчонок, а не мышка.
Пальцы Мирона — длинные, холёные — потянулись к нагрудному карману пальто. Мерлин инстинктивно дёрнулась назад, ударившись затылком о стену, и зажмурилась, ожидая... чего? Укола? Стетоскопа? Холодных рук на своей шее?
Но услышала только тихий, бархатистый смех.
— Боишься, — не вопрос — утверждение. — Почему?
Она открыла глаза. В его руке был не шприц и не медицинский инструмент — маленькая шоколадка в золотой обёртке. Мирон держал её двумя пальцами, как сигарету, и смотрел на девочку с выражением, которое она не могла прочитать.
— Возьми, — он кинул шоколадку на кровать, прямо рядом с её ногой. — Не ядовито. По крайней мере, сегодня.
И снова этот смех — тихий, почти ласковый, но с такой холодной, пугающей ноткой, что у Мерлин по позвоночнику пробежал табун мурашек.
— Меня зовут Мирон Майер, — он слегка наклонился вперёд, сокращая расстояние, и теперь его лицо было совсем близко — Мерлин могла разглядеть каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, каждую чёрточку на идеальной коже. — Главный врач больницы ГУЗ №7. И я, кажется, решил тебя удочерить.
Пауза. Тишина. Мерлин перестала дышать.
— Что скажешь, волчонок?