Глава 3
Слово «волчонок» повисло в воздухе, тяжёлое, как свинцовая гиря. Но оно не шло ни в какое сравнение с тем, что прозвучало следом. «Главный врач». «Больницы». Эти два слова обрушились на Мерлин, как бетонные плиты, погребая под собой последние жалкие остатки надежды. Она знала. Знала с той самой секунды, как увидела его чёрную машину, его идеальный костюм, его холодную, расчётливую красоту. Знала, но гнала от себя эту мысль, цеплялась за соломинку «а вдруг это кто-то другой, вдруг это не врач».
Нет. Не вдруг.
Мирон Майер, главный врач больницы, стоял сейчас в её комнате — в её единственной, маленькой, безопасной комнате — и смотрел на неё так, будто она уже принадлежала ему. Будто бумаги уже подписаны, печати поставлены, и осталось только прийти и забрать свою вещь. Свою девочку. Свою собственность.
Глаза Мерлин расширились, зрачки сузились до булавочных головок. Её лицо, и без того бледное от постоянного недосыпа и скудного питания, стало белее мела. Губы задрожали — сначала едва заметно, а потом так сильно, что она прикусила нижнюю, чтобы остановить эту предательскую дрожь. Воздух в комнате стал ватным, тягучим, её лёгкие отказывались наполняться, будто кто-то сжал их огромной холодной рукой.
«Врач. Главный врач. Больница. Белые халаты. Стетоскопы. Уколы. Осмотры. Холодные руки. Запах лекарств. Прикосновения. Прикосновения. Прикосновения».
Слова бились в висках, как обезумевшие птицы о стекло. Мерлин слышала, как кровь шумит в ушах — густой, пульсирующий гул, заглушающий всё вокруг. Она видела, как движутся губы Мирона, но не могла разобрать слов. Только смутные обрывки фраз, долетающие сквозь красную пелену, застилающую глаза.
— ...слышишь меня?..
— ...волчонок?..
— ...тише, ты...
Её тело начало трясти. Мелкая, противная дрожь, которую невозможно контролировать, которая рождается где-то глубоко внутри, в самом центре страха. Пальцы, вцепившиеся в край покрывала, побелели ещё сильнее — казалось, сейчас костяшки прорвут тонкую кожу. Она отодвинулась к стене настолько, насколько это вообще было возможно, будто надеялась пройти сквозь бетон, раствориться в нём, исчезнуть.
— Н-не... — голос сел, превратившись в хриплый, сдавленный шёпот. — Не подходи...
Она не узнала свой голос. Тонкий, дрожащий, почти детский — хотя она уже давно не была ребёнком. В детдоме дети взрослеют быстро. Но сейчас, под взглядом этого хищного, красивого, страшного мужчины, она снова почувствовала себя пятилетней девчонкой, которую впервые вели на прививку. Только тогда рядом была хоть кто-то. А сейчас — никого. Только он. Только врач.
— Н-не надо... я не пойду... я н-не хочу в больницу... — слова вырывались с трудом, разбиваясь о дрожащие губы, проглатываясь и путаясь. — Я н-не болею... я здорова... я всегда здорова... мне не нужны врачи...
Она смотрела на него снизу вверх — вынужденный ракурс, от которого шея затекла, но она не смела отвести взгляд. В глазах стояли слёзы, но они не проливались — застыли на ресницах, превратив взгляд в мокрое, блестящее, отчаянное зеркало. В нём читалась мольба. И ненависть. И страх. И ещё что-то — тёмное, глубинное, чего она сама не могла бы назвать.
— Не забирайте меня, — её голос сорвался на шёпот. — Пожалуйста... я вас умоляю... я лучше буду здесь... я привыкла... я не хочу к врачам... я не хочу... не хочу...
Последние слова превратились в беззвучное шевеление губ. Слёзы всё-таки покатились — медленно, тяжело, одна за другой, оставляя мокрые дорожки на бледных щеках. Она даже не попыталась их вытереть. Руки не слушались. Всё тело не слушалось. Оставалась только спина, прижатая к холодной стене, и глаза, полные ужаса, смотрящие на главного врача больницы.
— П-пожалуйста... — последний, едва слышный выдох. — Только не больница...
И тишина. Тяжёлая, давящая, наполненная запахом его парфюма и её страха.
Мирон не двигался. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел. Смотрел на её слёзы, на её дрожь, на её отчаянную, почти животную попытку защититься. И выражение его лица было странным — не раздражённым, не злым, не жалостливым. Задумчивым. Изучающим. Таким, с каким опытный хирург рассматривает сложный случай перед операцией.
— А ты интересная, — наконец произнёс он тихо, почти себе под нос. — Очень интересная.
Он сделал шаг назад. Один шаг — маленькая победа для Мерлин. Но по тому, как его глаза сузились, как пальцы на груди чуть заметно сжались, она поняла: это не отступление. Это затишье перед бурей.
— Врачей боишься, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос. — Почему? Что с тобой сделали врачи, волчонок?
Его голос изменился. Стал тише. Глубже. В нём исчезла насмешка, осталась только холодная, тягучая заинтересованность. Он ждал ответа. Он хотел знать.
Мерлин зажмурилась. В темноте под веками плыли красные круги.
— Ничего, — прошептала она. — Они ничего не делали. И я не хочу, чтобы делали. Я не хочу, чтобы меня трогали. Никогда. Никто.
— Никто? — его голос стал ещё тише, почти ласковым. — Совсем-совсем никто?
Она открыла глаза и встретилась с его взглядом. Чёрные колодцы. Бездонные. Холодные. И почему-то в них, глубоко на дне, мелькнуло что-то, похожее на понимание.
— Никто, — повторила она твёрже, сжимая побелевшие кулаки. — И вы — не исключение.
Мирон медленно улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз — холодная, хищная, почти опасная. Но в ней не было злости. Было предвкушение.
— Посмотрим, волчонок, — сказал он, доставая из кармана пальто чёрный мобильный телефон. — Посмотрим.
Его длинные пальцы пробежались по экрану. Мерлин не видела, что он пишет, но догадалась. Документы. Удочерение. Её жизнь, которую сейчас решали без неё, в нескольких сообщениях.
— Собирай вещи, — бросил он, не поднимая глаз от экрана. — Важные. Остальное купим.
— Я... — начала она, но он поднял руку — властный, непререкаемый жест, заставивший её замолчать на полуслове.
— Это не обсуждается, — его голос стал ледяным. — Ты едешь со мной. Хочешь ты этого или нет. Привыкай, волчонок.
Опекун. Врач. Главный врач больницы.
Мерлин показалось, что пол уходит из-под ног.
Мир рухнул.