Глава 4
Его слова повисли в комнате тяжёлым, невыносимым грузом. Мерлин смотрела на Мирона широко раскрытыми глазами, в которых отражался целый ураган чувств — страх, отчаяние, злость, растерянность, неверие. Но под всем этим, где-то глубоко-глубоко, там, куда она боялась заглядывать даже сама себе, шевельнулось что-то ещё. Что-то тёплое и совершенно неуместное в этой ситуации. Что-то, от чего к щекам прилила кровь, смешиваясь со слезами в странный, горячий коктейль.
Отец. У неё никогда не было отца. В детдоме дети не знают своих родителей — только сухие строчки в личных делах: «отказная», «изъята из семьи», «мать лишена прав». Ни имён. Ни лиц. Ни прикосновений. Только равнодушные воспитатели и такие же потерянные дети вокруг. Она привыкла. Научилась не хотеть. Зачем хотеть то, чего никогда не получишь?
Но сейчас этот мужчина — этот страшный, властный, красивый врач — стоял перед ней и говорил, что отныне он её отец. И в его голосе не было вопроса. Не было «хочешь ли ты?». Был только приказ. Ультиматум. Факт, который не обсуждается.
— Я не... — её голос сорвался, превратившись в сдавленный всхлип. — Я не могу... вы не можете просто взять и...
Она не договорила. Потому что не знала, что хотела сказать. Не может забрать её против воли? Может. Она видела, как приезжали такие же важные люди и увозили детей, даже не спрашивая их мнения. Детдом — не место, где чей-то голос что-то решает. Здесь решают документы. Печати. Подписи.
— С-сколько вам лет? — вырвалось вдруг у неё. Глупый, нелепый вопрос, который не имел никакого отношения к ситуации. Но ей нужно было за что-то зацепиться. Нужно было понять. Понять этого человека, который только что перевернул её мир с ног на голову.
Мирон оторвал взгляд от телефона и посмотрел на неё с лёгким удивлением. Его тёмные брови приподнялись, а на губах снова заиграла та самая полуулыбка — насмешливая, снисходительная, но почему-то не вызывающая отвращения.
— Двадцать три, — ответил он, убирая телефон обратно в карман пальто. — Достаточно взрослый, чтобы быть твоим отцом. И достаточно молодой, чтобы... — он сделал паузу, и его взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на дрожащих губах, на мокрых щеках, на расширенных зрачках, — чтобы справляться с таким волчонком, как ты.
Двадцать три. Шесть лет разницы. Не так много. Не так мало. Мерлин почему-то зацепилась за эту цифру, вертя её в голове, как бесполезную монетку. Она ожидала, что ему под тридцать пять — такой серьёзный, такой властный, главный врач. Но двадцать три... это совсем молодой...
Она тряхнула головой, отгоняя неуместные мысли. Соберись. Ты боишься врачей. Ты ненавидишь больницы. Этот человек — твой кошмар, воплотившийся в жизнь. Почему ты думаешь о его возрасте? Почему ты замечаешь, как красиво лежат его волосы? Почему твой пульс сбивается, когда он смотрит на тебя своими чёрными глазами?
— Я не поеду, — сказала она, но голос прозвучал неуверенно, дрожаще. — Вы не заставите меня.
— Заставлю, — спокойно ответил Мирон, делая шаг к двери. — Но я предпочитаю, чтобы ты поехала добровольно. Мне не нужна истерика в машине.
Он остановился в дверном проёме, повернувшись к ней в пол-оборота. Свет из коридора падал на его профиль, вырисовывая чёткие, острые линии — скулы, подбородок, нос. Он был похож на какое-то опасное, запретное произведение искусства, которое хочется рассматривать, но страшно к нему прикоснуться.
— У тебя есть десять минут, — его голос звучал ровно, без эмоций, но в нём чувствовалась сталь. — Собери самое нужное. Одежду, игрушки, личные вещи. Остальное купим по пути. Или позже.
— У меня нет игрушек, — вырвалось у Мерлин с горечью. — В детдоме не дарят игрушек семнадцатилетним.
Мирон на мгновение замер. Его взгляд стал чуть мягче — неуловимо, едва заметно, но Мерлин, привыкшая читать микровыражения на лицах воспитателей, чтобы понимать, когда ждать подвоха, заметила это.
— Тогда собери то, что есть, — сказал он тише. — Или ничего не собирай. Я всё равно куплю тебе новые вещи. Лучшие.
Он вышел в коридор, и его голос донёсся уже оттуда, приглушённый расстоянием:
— Десять минут, волчонок. Время пошло.
Дверь не закрылась. Он оставил её открытой — то ли из доверия, то ли чтобы показать, что у неё нет шанса спрятаться. Мерлин осталась одна в своей маленькой комнате, прижатая спиной к стене, с мокрым лицом и бешено колотящимся сердцем.
Отец. У неё появился отец. Врач. Главный врач больницы. Человек, которого она должна бояться больше всего на свете.
Почему же тогда, когда он назвал её «волчонком», по телу разлилось странное тепло?
Мерлин закрыла лицо руками и беззвучно заплакала — от страха, от отчаяния, от непонимания того, что происходит с ней, от того, как сильно её тело не слушается разума.
Она не хотела ехать. Она не хотела иметь отца. Она не хотела бояться.
Но десять минут тикали где-то в её голове, и она знала — этот человек не шутит. Он придёт за ней. Через десять минут. И у неё не будет выбора.
Медленно, будто в трансе, она сползла с кровати. Босые ступни коснулись холодного пола. Телефон всё так же лежал на матрасе, показывая уведомление от того самого человека, который прислал сообщение минуту назад — какая-то реклама, ничего важного. Мерлин схватила его дрожащими руками, прижала к груди, как единственную защиту.
Взгляд упал на старый, потрёпанный рюкзак, висящий на спинке стула. В нём было всё её богатство — смена белья, расчёска, запасные наушники и дневник, который она вела с одиннадцати лет. Тетрадь в потёртой обложке, где были записаны все её страхи, все её мечты, все её мысли о жизни, о мире, о людях.
Она подошла к стулу медленно, словно её ноги наливались свинцом. Схватила рюкзак. Замерла.
Десять минут. Сколько уже прошло? Две? Пять?
— Я не хочу, — прошептала она в пустоту. — Я не хочу к врачам. Я не хочу в больницу. Я не хочу, чтобы меня трогали.
Никто не ответил. Только тишина и запах его парфюма, оставшийся в комнате, как навязчивое напоминание.
Мерлин опустилась на колени прямо на пол, всё ещё сжимая рюкзак в руках, и уткнулась в него лбом. Её плечи тряслись от беззвучных рыданий. Она не знала, как справляться с этим. Как справляться с тем, что её жизнь только что раскололась на «до» и «после». Как справляться с тем, что страх смешивается с чем-то ещё — с запретным, постыдным, от чего хотелось провалиться сквозь землю.
Она боялась врачей. Она должна была ненавидеть этого человека.
Почему же она запомнила, как пахнет его парфюм?
Почему она запомнила, как блестят его глаза?
Почему она запомнила, как звучит его голос, когда он говорит «волчонок»?
Десять минут истекли.
Шаги в коридоре.
Мерлин подняла голову, вытирая лицо тыльной стороной ладони. В дверях снова появилась его высокая фигура — чёрная, пугающая, неизбежная.
— Время вышло, — сказал Мирон, и в его голосе не было жестокости. Только спокойная, непререкаемая уверенность. — Решайся, волчонок. Ты идёшь сама, или мне нести тебя на руках?
Мерлин посмотрела на него снизу вверх — маленькая, дрожащая, с красными глазами и растрёпанными волосами. И вдруг, сама не понимая зачем, медленно поднялась на ноги. Рюкзак она так и держала в руках, прижимая к животу, как щит.
— Я... я сама, — прошептала она, даже не веря собственным словам. — Только... только не трогайте меня. Пожалуйста. Не трогайте.
Мирон смотрел на неё несколько долгих секунд. Его лицо ничего не выражало — каменная маска, за которой невозможно было прочитать мысли. А потом он медленно кивнул.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Не буду. Пока.
Он развернулся и пошёл по коридору, не оборачиваясь. Его шаги были тяжёлыми, уверенными — шаги человека, который знает, что за ним последуют.
Мерлин сделала глубокий вдох. Выдох. Ещё один.
И пошла.
За главным врачом..
За своим новым отцом.
В неизвестность.