Глава 5
Мерлин шла за Мироном по коридору детдома, чувствуя на себе взгляды других детей — любопытные, завистливые, понимающие. Некоторые шептались, указывая пальцами на её красные глаза и дрожащие руки. Она слышала обрывки фраз: «повезло», «смотри, какой мужчина», «забирают наконец-то». Ей хотелось закричать им, что никакой не повезло, что она едет в лапы к самому страшному монстру — к врачу, к главному врачу, к тому, кто будет трогать её холодными руками, заставлять раздеваться, осматривать, колоть уколы. Но язык не поворачивался. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.
Эмма стояла у выхода, сложив руки на груди, и смотрела на Мерлин с выражением, которое трудно было прочитать — то ли сожаление, то ли облегчение. Ещё одним ртом меньше. Ещё одной проблемой меньше.
— Вещи собрала? — спросила она сухо, даже не глядя на девочку.
Мерлин молча кивнула, сильнее сжимая лямки старого рюкзака. Внутри лежало всё её жалкое богатство: дневник, сменное бельё, расчёска, старые наушники и запасные носки. Всё, что нажито за пятнадцать лет жизни в казённых стенах.
Мирон не оборачивался. Он шёл впереди своей плавной, хищной походкой, и Мерлин казалось, что между ними пропасть — не физическая, а какая-то другая, глубокая, непреодолимая. Он был из другого мира. Мира, где есть дорогие машины, красивые дома и, наверное, никаких детдомов.
Они вышли на улицу, и холодный ветер ударил в лицо, заставив Мерлин поёжиться. На ней была только старая кофта на молнии, слишком тонкая для этой погоды, и дырявые джинсы, которые она носила уже три года. В детдоме не баловали новой одеждой — выдавали то, что присылали спонсоры, а спонсоры предпочитали помогать маленьким, не таким, как она, почти взрослой, почти ненужной.
И тут она увидела машину.
Мерлин не разбиралась в марках, но этот автомобиль выглядел так, будто стоил больше, чем весь детдом вместе взятый. Лакированный кузов блестел на солнце, отражая облака, тонированные стёкла скрывали салон, а диски на колёсах сверкали так, что на них больно было смотреть. Машина пахла деньгами. Пафосом. Властью.
— Садись, — Мирон открыл заднюю дверцу, и Мерлин увидела кожаные сиденья кремового цвета, идеально чистые, без единой пылинки. — Не стой на ветру.
Она замешкалась на секунду, разрываясь между желанием убежать и странным, почти гипнотическим любопытством. Ей никогда не приходилось сидеть в таких машинах. Даже обычные такси были роскошью, недоступной для детдомовских детей.
— Я сказал, садись, — голос стал жёстче, и Мерлин вздрогнула, поспешно забираясь внутрь.
Кожа под её бёдрами оказалась мягкой, тёплой — в машине работал климат-контроль. Пахло здесь так же, как и от Мирона — древесиной, табаком, апельсиновой цедрой. Этот запах уже начинал вплетаться в её сознание, ассоциироваться с чем-то опасным и притягательным одновременно.
Мирон сел на водительское сиденье — она ожидала, что у него есть шофёр, но он сел за руль сам. Его длинные пальцы легли на руль с уверенностью человека, который делал это тысячи раз. Двигатель завёлся с тихим, благородным рычанием.
— Пристегнись, — бросил он, даже не глядя на неё.
Мерлин послушно потянулась за ремнём, но пальцы дрожали так сильно, что она не могла защелкнуть пряжку. Прошла минута, вторая. Мирон повернул голову и посмотрел на неё — в его глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение, но оно быстро уступило место чему-то другому. Он вздохнул, отстегнул свой ремень, перегнулся через центральную консоль и — Мерлин замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар — взял пряжку из её рук своими большими, холёными пальцами.
— Т-т-вы обещали... — прошептала она, отшатываясь, насколько позволяло пространство.
— Не трогать, помню, — его голос был сухим, почти безразличным. Он быстро застегнул ремень, даже не коснувшись её тела — только пальцы мелькнули рядом с её талией, только тепло его рук обожгло через ткань кофты. — Это не считается. Я не прикасался к тебе.
Он вернулся на своё место, пристегнулся сам, и машина плавно тронулась с места.
Весь путь до дома — а ехали они минут сорок, Мерлин считала каждую секунду — она молчала, прижавшись к двери, насколько это было возможно. Она смотрела в окно на мелькающие за ним деревья, дома, машины, людей, и чувствовала, как детдом остаётся где-то позади, становясь маленькой точкой, а потом и вовсе исчезает за поворотом. Её сердце сжималось от тоски по этому убогому, серому, но такому привычному месту. И расширялось от страха перед неизвестностью.
Машина свернула с главной дороги на тихую, утопающую в зелени улицу. Здесь не было многоэтажек — только высокие заборы, кованые ворота и крыши домов, выглядывающие из-за деревьев. Район, где Мерлин никогда не была и где даже мечтать было страшно оказаться.
Мирон нажал на пульт, и ворота медленно разъехались в стороны, открывая вид на...
Мерлин замерла, забыв дышать.
Дом был огромным. Не просто большим — огромным, как целый квартал из тех, что она видела в американских фильмах. Два этажа, может, даже три, из светлого кирпича и дерева, с огромными панорамными окнами, отражающими небо. Ухоженный газон перед входом, аккуратные дорожки, выложенные камнем, и фонтан — настоящий фонтан посреди небольшого скверика, с водой, переливающейся на солнце.
— Выходи, — Мирон заглушил двигатель и вышел из машины, не дожидаясь её.
Мерлин выбралась наружу на ватных ногах, забыв даже рюкзак — он остался на заднем сиденье. Она смотрела на этот дом широко раскрытыми глазами, и в её голове не укладывалось, что кто-то может жить в таком месте. Что этот кто-то — врач. Что этот врач только что удочерил её.
— Т-т-вы здесь живёте? — спросила она, и её голос прозвучал пискляво, по-детски, совсем не так, как ей хотелось бы.
— Мы здесь живём, — поправил её Мирон, подходя к входной двери — массивной, деревянной, с бронзовыми ручками. — Теперь это и твой дом.
Он открыл дверь, и Мерлин увидела внутреннее убранство. Высокие потолки, мраморный пол, огромная люстра из хрусталя, сверкающая тысячами огней. Лестница, уходящая наверх, с коваными перилами. Картины на стенах — настоящие, не репродукции, она могла поклясться. Всё здесь дышало богатством, вкусом, порядком.
— Заходи, не стой на пороге, — Мирон снял пальто и повесил его на вешалку, оставшись в тёмно-синей рубашке с закатанными до локтя рукавами. Мерлин заметила, что его предплечья покрыты венами и мышцами — сильными, рельефными, не такими, как у типичного врача, который только пишет рецепты и смотрит анализы.
Она шагнула внутрь, чувствуя себя грязной, чужой, неуместной. Её старые кеды оставляли едва заметные следы на идеально чистом полу. Она сразу же пожалела об этом.
— Я... я могу разуться, — пробормотала она, начиная стягивать кеды прямо у входа.
— Не надо, — Мирон махнул рукой, проходя вглубь дома. — Горничная всё равно убирает каждый день. Идём, я покажу твою комнату.
Твою комнату. Эти два слова прозвучали так странно — у неё никогда не было своей комнаты. В детдоме она делила спальню с пятью другими девочками, и единственным её личным пространством была старая тумбочка у кровати.
Она пошла за ним, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не разрыдаться от осознания, насколько огромна пропасть между ними. Лестница, второй этаж, длинный коридор с несколькими дверями. Мирон остановился у одной из них, распахнул её, и Мерлин замерла на пороге.
Комната была... космической. Мерлин не знала другого слова. Светлые стены, большая кровать с балдахином, письменный стол у окна, платяной шкаф, кресло-мешок в углу, книжные полки, заставленные книгами — новыми, красивыми, не библиотечными, с идеальными корешками. На подоконнике стояли живые цветы в горшках. Занавески были лёгкими, воздушными, пропускающими солнечный свет.
— Я не знал, что ты любишь, — голос Мирона раздался сзади, и Мерлин вздрогнула — она не слышала, как он подошёл. — Поэтому заказал нейтральный дизайн. Если захочешь что-то поменять — скажешь, переделаем.
— З-зачем? — выдохнула она, не оборачиваясь. — Зачем вам всё это? Я не ваша дочь. Я просто... просто детдомовская.
— Теперь ты моя дочь, — его голос стал жёстче. — Документы уже оформляются. Через неделю это будет официально. Так что привыкай.
Он помолчал, а потом добавил тише, почти неслышно:
— И перестань дрожать. Я не собираюсь тебя есть.
Мерлин обернулась. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё с выражением, которое трудно было прочитать — в нём смешивались раздражение, любопытство и что-то ещё, более тёмное, более сложное.
— Отдыхай сегодня, — сказал Мирон, отталкиваясь от косяка. — Завтра поедем в больницу на полное обследование.
Сердце Мерлин рухнуло куда-то в пятки.
— В... в больницу? — переспросила она, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Н-но вы же обещали...
— Я обещал не трогать тебя сегодня, — поправил он, и его губы изогнулись в холодной, хищной улыбке. — А завтра — завтра будет завтра. Добро пожаловать домой, волчонок.
Он развернулся и ушёл, оставив её одну в огромной, красивой, чужой комнате, которая отныне называлась её.
Мерлин медленно опустилась на пол, прямо посреди комнаты, обхватила колени руками и заплакала.
Её новый отец был врачом. Её новый отец вёл её в больницу. Её новый отец будет трогать её, осматривать, прикасаться к тому, к чему никто никогда не прикасался.
И ничего, совсем ничего она не могла с этим сделать.