Глава 6
Слёзы уже высохли на щеках, оставив после себя липкое, солёное ощущение и чувство опустошения. Мерлин сидела на полу посреди своей новой комнаты — слишком большой, слишком красивой, слишком чужой — и смотрела в одну точку на паркете, где солнечный зайчик от окна медленно полз по светлому дереву. В голове было пусто и шумно одновременно. Как будто кто-то включил телевизор на белом шуме и забыл выключить.
А потом она вспомнила.
Рюкзак.
Её старый, потрёпанный, серый рюкзак, который она взяла с собой в семь лет, когда её только привезли в детдом, и который стал её единственным спутником за все эти годы. В нём был дневник. Тот самый, в который она записывала всё — свои страхи, свои мечты, свои вопросы к миру, который никогда не давал ответов. Тетрадь в потёртой обложке с рисунками на полях, где она рисовала маленьких зверушек, чтобы успокоиться в особенно тяжёлые ночи.
Она оставила его в машине. На заднем сиденье, который сейчас, наверное, стоит где-то у входа в этот огромный дом.
— Нет-нет-нет... — прошептала Мерлин, вскакивая на ноги. Сердце забилось быстрее, но теперь не от страха перед Мирон — от страха потерять единственное, что было у неё по-настоящему своего.
Она заметалась по комнате, не зная, что делать. Позвонить ему? Попросить принести? Но у неё не было его номера. Спуститься вниз? Самостоятельно? Туда, где он сейчас находится — в этом огромном, пугающем доме, где каждый уголок дышал его присутствием, его властью, его запахом?
Мысль о том, чтобы пойти к нему, заставить себя попросить о чём-то, заставила желудок сжаться в тугой узел. Но дневник... она не могла оставить дневник. Там были страницы, которые никто не должен был увидеть. Там были слова, которые она никогда не говорила вслух. Там была её душа, выплеснутая на бумагу кривым, детским почерком.
— Только не дневник, — выдохнула она, открывая дверь комнаты. — Только не это.
Коридор второго этажа был пуст и тих. Мерлин осторожно выглянула из-за угла, прислушиваясь. Где-то внизу, едва уловимо, слышались шаги и звук перелистываемых страниц. Мирон, вероятно, был в гостиной или в кабинете. Она могла бы спуститься по чёрной лестнице — если она вообще есть в этом доме — но Мерлин понятия не имела, где здесь что находится.
«Придётся идти к нему», — с отчаянием подумала она. — «Придётся просить. Как маленькой. Как беспомощной. Как... как дочери».
Слово обожгло изнутри. Дочь. Она никогда не была чьей-то дочерью. И не знала, как это — просить о чём-то отца. В детдоме ты либо брал сам, либо оставался ни с чем. Просить было бесполезно — воспитателям было плевать.
Но сейчас... сейчас ей придётся научиться.
Мерлин сделала глубокий вдох, выдох, и начала спускаться по лестнице. Каждая ступенька скрипела под её ногами, выдавая присутствие, и девочка чувствовала, как напряжение растёт с каждым шагом. Она спустилась в холл, где всё ещё горела хрустальная люстра, сверкая тысячами огней, и остановилась, оглядываясь.
Дом был огромным. Она понятия не имела, где искать Мирона.
— Э-этот... — голос сорвался, и она прочистила горло, пытаясь придать себе уверенности. — Мирон?
Тишина. Никто не ответил.
Мерлин сделала ещё несколько шагов, заглядывая в одну комнату — гостиная с огромным диваном и телевизором во всю стену. В другую — столовая с длинным столом, за которым могли поместиться человек двадцать. Никого.
— П-прости..— позвала она снова, уже громче, и голос её эхом разнёсся по пустым комнатам.
— Я здесь.
Голос раздался сзади, и Мерлин подскочила на месте, резко оборачиваясь. Мирон стоял в дверях, ведущих, видимо, в кабинет — на нём были те же тёмно-синяя рубашка и брюки, но пиджак он уже снял, оставшись в одном жилете, который подчёркивал широкие плечи и узкую талию. В руках он держал какую-то папку с бумагами, и его тёмные глаза смотрели на неё с лёгким удивлением.
— Что-то случилось? — спросил он, откладывая папку на стоящий рядом столик. — Ты должна была отдыхать.
— Я... — Мерлин сглотнула, чувствуя, как пересыхает в горле. Говорить с ним, стоять перед ним, смотреть в его чёрные глаза — это было почти физически больно. — Я... рюкзак... я забыла в машине...
— Рюкзак? — его бровь приподнялась.
— Мой рюкзак, — повторила она, чувствуя, как глупо это звучит. — Там... там мои вещи. Важные. Я хотела бы... если можно... забрать его.
Мирон смотрел на неё несколько секунд, и Мерлин казалось, что он видит её насквозь — видит каждую дрожащую клеточку, каждый страх, каждую неуверенность. А потом он кивнул, и его лицо смягчилось — совсем чуть-чуть, на неуловимую долю, но она заметила.
— Может мне принести? — сказал он, доставая из кармана жилета брелок и протягивая ей.
Мерлин посмотрела на брелок — маленький чёрный прямоугольник и почувствовала, как сердце пропустило удар. Он даёт ей ключи от своей машины? Просто так? Доверяет? Или проверяет?
— Я... я сама, — сказала она, делая шаг вперёд и забирая брелок дрожащими пальцами. Их руки почти соприкоснулись — она отдернула свою так быстро, будто обожглась.
Мирон усмехнулся — тихо, едва слышно, но в этой усмешке не было насмешки. Скорее... понимание.
— Машина во дворе, — сказал он, указывая подбородком на входную дверь. — Не заблудишься?
— Н-нет, — ответила Мерлин, уже разворачиваясь к выходу.
Она выбежала на улицу, почти не чувствуя под ногами каменных дорожек. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя, возвращая способность мыслить. Автомобиль всё ещё стоял там, где они его оставили — блестящий, лакированный, чужой.
Мерлин нажала на кнопку брелока, и машина пикнула, моргнув фарами. Она открыла заднюю дверцу и увидела свой старый, потрёпанный рюкзак на идеально чистом кожаном сиденье. Такой маленький, такой жалкий на фоне этой роскоши.
— Прости, — прошептала она, забирая его и прижимая к груди. — Прости, что оставила тебя.
Она закрыла дверцу, нажала на кнопку блокировки и побежала обратно в дом — быстрее, быстрее, чтобы не стоять на холоде, чтобы не видеть этот чёрный автомобиль, который напоминал ей, насколько она здесь чужая.
В прихожей она столкнулась с Мироном — он, видимо, вышел посмотреть, не сбежала ли она. Мерлин замерла, прижимая рюкзак к груди, и опустила глаза.
— Вот, — сказала она, протягивая брелок. — С-спасибо.
Мирон забрал ключи, но не убрал их в карман — просто держал в руке, рассматривая её. Мерлин чувствовала его взгляд на своих растрёпанных волосах, на бледном лице, на старой, вытянутой кофте, которую она носила уже бог знает сколько лет.
— Что в рюкзаке? — спросил он вдруг.
Мерлин напряглась.
— Личные вещи, — ответила она слишком быстро, слишком резко.
— Личные? — его голос стал мягче, почти вкрадчивым. — Ты можешь оставить их в своей комнате. Никто не будет их трогать без спроса.
«Кроме тебя», — подумала Мерлин, но вслух ничего не сказала. Только кивнула и, не поднимая глаз, прошла мимо него к лестнице.
— Мерлин, — окликнул он, когда она уже была на первой ступеньке.
Она замерла, не оборачиваясь.
— Ужин через два часа, — сказал Мирон. — Не опаздывай.
Она кивнула и побежала наверх, в свою комнату, в свою новую, чужую комнату, где спрятала рюкзак под кровать, подальше от любопытных глаз.
А потом села на пол, обняла его и просидела так до самого ужина, не в силах пошевелиться.
Страх сковал её тело, но в груди, где-то глубоко, теплилось маленькое, глупое, неуместное чувство.
Он дал ей ключи от своей машины. Он не стал требовать показать содержимое рюкзака. Он сказал «никто не будет их трогать без спроса».
Может быть... может быть, он не такой, как все врачи?
Мерлин тряхнула головой, отгоняя эту мысль. Нельзя доверять. Никогда. Особенно врачам.
Особенно тому, кто называет её «волчонком».