Глава 7
Мерлин сидела на полу, обнимая рюкзак, пока солнечные лучи, пробивающиеся сквозь лёгкие занавески, медленно ползли по паркету, меняя угол и цвет. Где-то в доме тихо тикали часы — размеренно, успокаивающе, словно отсчитывая секунды до чего-то неизбежного. Она не знала, сколько времени прошло — может, час, может, два. Её мысли блуждали где-то далеко, возвращаясь к детдому, к серым стенам, к запаху дешёвого мыла и казённых щей. А потом возвращались сюда — в эту комнату, в этот дом, к этому мужчине.
«Ужин через два часа», — сказал он. И его голос всё ещё звучал в её голове, низкий, бархатистый, с той самой хрипотцой, от которой мурашки бежали по позвоночнику.
Мерлин поднялась на ноги, чувствуя, как затекли мышцы от долгого сидения на полу. Её взгляд упал на кровать с балдахином — такую большую, такую мягкую, такую чужую. На покрывале лежало что-то, чего она не заметила раньше. Она подошла ближе и увидела — халат. Пушистый, нежно-розовый, явно дорогой, с вышитым на кармане маленьким цветком. Рядом — тапочки в тон, мягкие, как облака.
«Он купил это? Для меня? Заранее?»
Мысль вызвала странное, противоречивое чувство — смесь недоверия и... благодарности? Нет, не благодарности. Скорее недоумения. Зачем врачу покупать халат и тапочки для девочки из детдома? Зачем вообще всё это — дом, комната, игрушки, книги? Что ему от неё нужно?
Мерлин тряхнула головой, отгоняя вопросы, на которые у неё не было ответов. Ванная комната — она заметила дверь, когда впервые вошла в комнату — оказалась такой же роскошной, как и всё остальное. Белый мрамор, большая ванна на львиных лапах, душевая кабинка с прозрачными стенами, раковина с золотистыми кранами. На полочке стояли шампуни, гели, масла — всё нетронутое, пахнущее дорогим парфюмом.
Она заперла дверь на щеколду — маленький, почти незаметный засов, который обнаружила случайно, и который почему-то вызвал у неё вздох облегчения. Здесь, в ванной, она была одна. Никто не войдёт. Никто не увидит. Никто не прикоснётся.
Мерлин сняла старую кофту и джинсы, оставшись в белье — единственном, что у неё было чистом, потому что вчера она стирала его в тазу, как делала всегда. Она включила воду, и тёплые струи потекли по её телу, смывая не только грязь, но и напряжение, страх, отчаяние последних часов.
Она мыла голову долго, с наслаждением, втирая пахучую пену в волосы, которые давно не видели нормального шампуня. В детдоме выдавали дешёвое мыло и жидкое средство «два в одном», от которого волосы становились жёсткими и ломкими. А здесь... здесь пахло мёдом и миндалём, и пена была такой нежной, что пальцы утопали в ней, как в облаке.
Когда она вышла из душа и посмотрела в большое зеркало над раковиной, то на секунду замерла, не узнавая себя.
Из зеркала на неё смотрела красивая девушка.
Тёмно-каштановые, почти чёрные волосы, мокрыми прядями падали ниже лопаток, обрамляя бледное, но чистое лицо. Чёлка, которую она всегда носила неровно, потому что в детдоме некому было её подстричь, сегодня легла идеально — мягкими волнами прикрывая лоб и делая взгляд глубже. Глаза — карие, тёплые, с золотистыми искорками, которые появлялись только на солнце — смотрели настороженно, но в них больше не было той дикой, животной паники, что была днём. Ресницы — длинные, пушистые, от природы загнутые — отбрасывали тени на щёки. Носик — аккуратный, с едва заметной горбинкой, которую Мерлин всегда считала своим недостатком, но сейчас, при этом освещении, она выглядела... изящно. Губы — бледно-розовые, чуть припухшие, без помады, но такие, какими их рисовали на старинных портретах.
— Это я? — прошептала она, касаясь пальцами своего отражения. — Это правда я?
Она никогда не считала себя красивой. В детдоме не было зеркал в полный рост, только маленькие, мутные осколки над раковиной, где она видела лишь часть лица. Воспитатели не делали комплиментов — им было плевать. Другие дети дразнили её «тощей», «бледной», «привидением». Она привыкла думать о себе как о невзрачной, незаметной, той, кого не замечают.
Но сейчас, стоя перед огромным зеркалом в ванной комнате этого дома, она видела другое.
— Красивая, — прошептала она, и это слово прозвучало так непривычно, что стало страшно.
Она быстро оделась, выбрав из немногочисленных вещей, что были в рюкзаке, самое чистое — простую белую футболку и юбку, которую ей отдали спонсоры на прошлое Рождество. Но потом её взгляд упал на платье, висящее в шкафу. Она не заметила его раньше — длинное, до пола, голубого цвета, с длинными рукавами и вырезом на них. Не домашнее, но и не слишком нарядное. Простое, но элегантное. На вешалке висела маленькая записка: «На первый ужин».
«Он и это купил?» — подумала Мерлин, проводя пальцами по мягкой, приятной на ощупь ткани. — «Когда успел? Мы же только приехали».
Она надела платье, и оно село идеально — будто шили на неё. Голубой цвет подчеркивал карие глаза, делая их глубже и ярче. Волосы она расчесала расчёской из рюкзака и оставила распущенными — длинные, прямые, с влажным блеском. Туфли — в шкафу нашлись и туфли, мягкие, на низком каблуке, тоже в тон платью. Мерлин чувствовала себя Золушкой перед балом. Только бал этот был ужином с человеком, которого она боялась больше всего на свете.
Она посмотрела на себя в зеркало ещё раз — и сердце её сжалось. Красивая. Да, она была красивой. Но красивой куклой, которую нарядили для своего удовольствия. Красивой вещью, которую принесли в дом и теперь будут использовать.
— Не думай об этом, — прошептала она себе. — Просто переживи ужин. А там видно будет.
Она вышла из комнаты и спустилась по лестнице, стараясь ступать бесшумно. Платье шелестело по ступеням, волосы покачивались в такт шагам. Она чувствовала себя неловко, неуместно — будто надела чужую шкуру и теперь пыталась в ней двигаться.
В столовой горел мягкий, тёплый свет. Длинный стол был накрыт на двоих — две тарелки, два прибора, два бокала. В центре стояла ваза с живыми цветами — белыми розами, от которых пахло нежно и свежо. Свечи — настоящие свечи в серебряных подсвечниках — мерцали, отбрасывая танцующие тени на стены.
Мирон уже сидел за столом.
Он сменил рубашку на чёрную, простую, но дорогую, с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами, открывающими ключицы и кусочек груди. Рукава снова были закатаны до локтей, обнажая сильные, мускулистые предплечья с тёмными волосками. Волосы, кажется, были слегка влажными — он тоже только что мыл голову. Он пах по-другому — свежее, легче, с нотками мяты и морского бриза.
Когда Мерлин вошла, он поднял голову.
И замер.
Его тёмные глаза медленно, очень медленно, скользнули по её фигуре — от распущенных волос до кончиков туфель, выглядывающих из-под подола платья. В его взгляде не было похоти — было удивление. Изумление. Как будто он видел перед собой не ту дрожащую, испуганную девочку, которую привёз пару часов назад, а кого-то совсем другого.
— Волчонок, — сказал он тихо, и в его голосе не было привычной насмешки. Только... восхищение? — Ты... выглядишь потрясающе.
Мерлин опустила глаза, чувствуя, как щёки заливает румянец. Она ненавидела комплименты — в детдоме их никто не делал, а если делали спонсоры, то с каким-то неприятным, скользким подтекстом.
— С-спасибо, — пробормотала она, садясь на стул напротив него. Расстояние между ними было больше метра, но ей всё равно казалось, что он слишком близко.
— Ты красивая, — добавил он, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. — Очень красивая. Я не ожидал.
Мерлин не знала, что ответить. Она просто смотрела в тарелку, где лежало что-то невероятно аппетитное — рыба с овощами, украшенная веточками розмарина. Она никогда не ела такой еды. В детдоме кормили кашами и макаронами.
— Ешь, — сказал Мирон, беря вилку. — Не стесняйся. Это твой дом.
Ужин прошёл в молчании. Мерлин ела маленькими кусочками, боясь выглядеть жадно или невоспитанно. Она чувствовала на себе его взгляд — спокойный, изучающий, тёплый — и это сбивало её с толку. Почему он смотрит на неё так? Почему не пристаёт, не трогает, не требует ничего? Где этот страшный врач, которого она боялась?
Она доела, отодвинула тарелку и подняла глаза. Мирон уже закончил и сидел, откинувшись на спинку стула, с бокалом красного вина в руке. Он пил медленно, маленькими глотками, и наблюдал за ней поверх хрусталя.
— Ты почти ничего не съела, — заметил он. — Не понравилось?
— Н-нет, просто... я не привыкла к такой еде, — честно ответила она. — Спасибо, было вкусно.
— Завтра попробуешь что-то другое, — он поставил бокал на стол и вдруг потянулся куда-то в сторону, доставая с соседнего стула небольшую коробку, перевязанную атласной лентой. — Это тебе.
Мерлин уставилась на коробку, чувствуя, как внутри всё сжимается от неожиданности.
— М-мне? Зачем?
— Просто так, — он протянул коробку через стол, и Мерлин, сама не понимая зачем, взяла её дрожащими пальцами.
Она развязала ленту, открыла крышку и... замерла.
Внутри, на белой атласной подушке, сидел маленький плюшевый волчонок. Серый, с большими чёрными глазами-пуговицами, с мягкими ушками и хвостиком, с вышитым на лапке сердечком. Он был таким трогательным, таким милым, таким... неожиданным.
— Я заметил, как ты реагируешь на это слово, — голос Мирона звучал тихо, почти ласково. — «Волчонок». Ты сжимаешься, но в глазах появляется что-то тёплое. Я подумал... может, тебе будет приятно иметь маленькую версию.
Мерлин смотрела на игрушку, и слёзы снова подступили к глазам. Она не плакала, когда её забирали из детдома. Она не плакала, когда увидела этот огромный, пугающий дом. Она не плакала, когда поняла, что завтра её ждёт больница. Но сейчас, глядя на этого маленького серого волчонка с сердечком на лапке, она почувствовала, как что-то внутри неё ломается.
— Зачем? — прошептала она, и голос дрожал. — Зачем вы всё это делаете? Я не ваша дочь. Я просто... просто детдомовская. Вы могли выбрать любого ребёнка. Почему я?
Мирон молчал несколько долгих секунд. А потом сказал тихо, почти неслышно:
— Потому что у тебя глаза волчонка. Затравленного, но не сломленного. Того, кто готов укусить, но мечтает, чтобы его погладили. Я узнал эти глаза. Я знаю, что это такое.
Мерлин подняла на него мокрые глаза. В его взгляде — тёмном, глубоком, как колодец — она вдруг увидела не врача, не главного врача больницы, а... человека. Который тоже, наверное, когда-то был волчонком. Который тоже боялся. Который тоже не доверял.
— Спасибо, — прошептала она, прижимая игрушку к груди. — Спасибо вам.
Мирон кивнул, поднимаясь из-за стола.
— Отдыхай, — сказал он, направляясь к выходу. — Завтра рано вставать. Больница ждёт.
И как только он произнёс это слово — «больница» — магия рассеялась. Страх вернулся, холодной волной накрывая с головой. Мерлин сжала волчонка сильнее, чувствуя, как сердце ухает в пятки.
Она смотрела, как Мирон уходит, и думала: почему этот человек, который только что подарил ей игрушку и сказал такие странные, тёплые слова, завтра поведёт её в самое страшное место на земле?
Почему он — врач?
Почему именно он?
Маленький плюшевый волчонок смотрел на неё чёрными глазами-пуговицами, и Мерлин показалось, что он спрашивает то же самое.
________________________________
Глава выходит очень поздно, поэтому сделала для вас её подлиннее