Глава 8
Мерлин не помнила, как уснула. Кажется, она долго сидела на кровати, прижимая к груди плюшевого волчонка, и смотрела в темноту за окном, где редкие фонари рассеивали свет, превращая ночь в серое, зыбкое марево. Мысли путались, перемешиваясь со страхами и странным, непрошеным теплом, которое разливалось в груди каждый раз, когда она вспоминала его слова: «У тебя глаза волчонка». Что это значило? Почему это прозвучало так... интимно? Так, будто он видел её насквозь, будто знал что-то, чего не знала она сама.
Она заснула только под утро, когда первые лучи солнца уже начали пробиваться сквозь занавески, окрашивая комнату в бледно-золотистые тона. И сон её был тревожным, наполненным обрывками кошмаров — белые халаты, холодные руки, длинные иглы шприцев, темнота и запах лекарств. Она просыпалась несколько раз, покрытая холодным потом, и снова засыпала, цепляясь за игрушку, как за последний якорь в бушующем море.
А потом наступило утро.
Сначала она не поняла, где находится. Глаза открылись, и перед ними был не привычный серый потолок детдомовской спальни, не трещины на побелке, не пятна от протекающей крыши. А высокий, идеально белый потолок с лепниной по краям и маленькой хрустальной люстрой в центре. Мерлин моргнула, села на кровати, и воспоминания вчерашнего дня обрушились на неё лавиной, заставляя сердце пропустить удар.
Дом. Мирон. Удочерение. Врач. Главный врач. Больница. Сегодня.
— Сегодня, — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Сегодня он повезёт меня в больницу.
Она посмотрела на себя — на ней была белая пижама, состоящая из мягких штанов и длинной рубашки с пуговицами. Она не помнила, как переодевалась. Должно быть, сделала это на автомате, уже после душа, когда разум отключился, уступая место усталости. Пижама была новой, пахла стиральным порошком и чем-то цветочным — явно купленной специально для неё, как и халат, как и платье, как и тапочки. Мирон предусмотрел всё. Словно готовился к её появлению заранее. Словно знал, что она будет здесь.
Эта мысль должна была пугать. Но почему-то вместо страха она вызвала смутное, неопределённое чувство — нечто среднее между недоумением и... благодарностью? Нет, не благодарностью. Скорее, осознанием, что о ней кто-то подумал. Впервые в жизни кто-то подумал о ней заранее, до того, как она появилась. В детдоме о детях думали по остаточному принципу — только когда возникала проблема. А здесь... здесь её ждали.
Волчонок лежал рядом на подушке, глядя на неё чёрными глазами-пуговицами. Мерлин взяла его, прижала к груди и прошептала:
— Сегодня страшный день. Пожалуйста, будь со мной.
Она знала, что игрушка не может ответить. Но почему-то стало легче.
Мерлин встала с кровати, чувствуя, как мягкий ковёр щекочет босые ступни. Она подошла к окну и отодвинула занавеску. За окном был сад — ухоженный, зелёный, с цветущими кустами роз и аккуратно подстриженными деревьями. Где-то вдалеке виднелась беседка, увитая плющом. Утро было солнечным, ясным — таким, которое обещает хороший день. Только день этот для неё обещал быть адом.
Она отошла от окна, подошла к шкафу и открыла его. Внутри висела одежда — новая, красивая, на любой вкус. Джинсы, брюки, юбки, блузки, свитера, платья. Всё разных цветов и фасонов, всё её размера. Мирон не поскупился. Или, точнее, он купил всё, что могло ей понадобиться. Словно готовился к тому, что она останется здесь надолго.
Мерлин выбрала простые чёрные джинсы, свободный свитер серого цвета и удобные балетки. Сегодня ей нужна была одежда, в которой она чувствовала бы себя защищённой, уютной, не такой уязвимой. Никаких платьев. Никакой красоты. Сегодня она хотела быть незаметной.
Она быстро умылась, расчесала волосы и собрала их в высокий хвост — так она чувствовала себя более собранной, более готовой к тому, что должно было случиться. В зеркале на неё смотрела серьёзная, бледная девушка с тёмными кругами под глазами — последствия бессонной ночи. Красивая, да. Но красивая той красотой, которая пугает, потому что выглядит хрупкой, почти прозрачной.
— Ты справишься, — сказала она своему отражению. — Ты пережила детдом. Ты переживёшь и это.
Но голос её дрожал.
Она взяла волчонка, ещё раз прижала к груди, а потом осторожно положила на подушку. В больницу она его не возьмёт — не хотела, чтобы он видел то, что там будет происходить. Не хотела, чтобы его чёрные глаза-пуговицы запомнили её страх.
Мерлин вышла из комнаты и тихо спустилась по лестнице. В доме было тихо — только часы тикали где-то в гостиной, отсчитывая утренние минуты. Пахло кофе и свежей выпечкой. Значит, Мирон уже встал. Или, может быть, он вообще не ложился.
Она нашла его на кухне — большой, светлой комнате с белыми фасадами и мраморной столешницей. Он стоял у плиты в чёрных домашних брюках и белой футболке, обтягивающей широкие плечи и рельефную спину. В руках он держал чашку кофе и смотрел в окно, за которым сад только просыпался.
Услышав её шаги, он обернулся.
— Ты рано, — сказал он, отставляя чашку на стол. — Я думал, ты будешь спать до обеда. У тебя был тяжёлый день.
— Я не могу спать, когда знаю, что сегодня... — она замолчала, не в силах произнести слово «больница».
— Понимаю, — кивнул Мирон, и его лицо стало серьёзным. — Садись, завтракай. Нам выезжать через час.
Он указал на стол, где уже стояла тарелка с горячими сырниками, политыми сметаной, стакан свежевыжатого сока и маленький чайник с зелёным чаем. Мерлин села, но есть не могла — кусок в горло не лез. Она просто смотрела на еду, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой, болезненный узел.
— Ты должна поесть, — сказал Мирон, садясь напротив неё. — В больнице тебя ждёт много анализов. Нужны силы.
Анализы. Это слово прозвучало как приговор. Мерлин почувствовала, как холодная волна страха накрывает её с головой, заставляя руки дрожать. Она положила их на колени, под стол, чтобы он не видел.
— Я не хочу, — прошептала она, глядя в тарелку. — Я не хочу в больницу. Я не хочу, чтобы меня трогали. Я не хочу анализы. Я ничего не хочу.
Мирон молчал несколько секунд. А потом его рука — большая, с длинными пальцами — легла на стол, ближе к ней, но не касаясь.
— Я знаю, что ты боишься, — сказал он тихо. — И я не буду врать, что всё будет легко. Но я обещаю тебе одну вещь, Мерлин.
Она подняла глаза и встретилась с его взглядом — тёмным, серьёзным, без тени насмешки.
— Я буду рядом, — сказал он. — Весь осмотр буду рядом с тобой. Я не позволю никому сделать тебе больно. И если ты скажешь «стоп» в любой момент — мы остановимся. Хорошо?
Мерлин смотрела на него, и её сердце билось где-то в горле. Она не знала, верить ему или нет. Но в его глазах не было лжи — только холодная, твёрдая решимость.
— Хорошо, — прошептала она, и это слово далось ей с трудом.
Мирон кивнул, поднялся из-за стола и направился к выходу из кухни.
— Через час выезжаем, — бросил он через плечо. — Будь готова.
Мерлин осталась одна в огромной, светлой кухне, с нетронутой едой перед собой и страхом, сжимающим сердце ледяными пальцами.
Она посмотрела на лестницу, ведущую на второй этаж, где в её комнате на подушке лежал маленький плюшевый волчонок. И ей отчаянно, до боли, до слёз захотелось, чтобы он был сейчас с ней. Чтобы она могла вцепиться в него пальцами и чувствовать, что не одна.
— Я справлюсь, — прошептала она, сжимая кулаки. — Я должна справиться.
Но слёзы всё равно покатились по щекам, горячие и беспомощные, потому что в пятнадцать лет так трудно быть сильной, когда твой самый страшный кошмар становится реальностью.
А реальность ждала её впереди.
В больнице.
С белыми халатами, холодными руками и запахом лекарств.
И единственным человеком, который обещал быть рядом — главным врачом этой больницы.
Её новым отцом.