Глава 10
Они вошли в холл больницы, и Мерлин показалось, что она переступила порог другого измерения. Воздух здесь был другим — холодным, стерильным, пропитанным запахами, от которых у неё всегда начинала кружиться голова. Запах спирта, хлорки, лекарств, латекса — всё это смешивалось в один тошнотворный коктейль, ударяя в нос и вызывая спазм в горле. Белые стены, белые полы, белые халаты — вокруг неё всё было белым, как в операционной, как в морге, как в её самых страшных ночных кошмарах.
Люди в белых халатах суетились туда-сюда, бросая на неё любопытные взгляды. Главный врач, ведущий за руку какую-то девочку, — это было событие, которое не могло остаться незамеченным. Мерлин чувствовала на себе эти взгляды — колючие, оценивающие, любопытные — и ей хотелось стать маленькой, незаметной, раствориться в воздухе.
Мирон вёл её по коридору уверенно, не сбавляя шага. Его рука всё так же сжимала её ладонь — не сильно, но надёжно, как якорь, который не даёт утонуть в этом бушующем море страха. Мерлин шла за ним, чувствуя, как ноги наливаются свинцом с каждым шагом, как сердце колотится где-то в горле, как в ушах шумит кровь.
— Сначала терапевт, — сказал Мирон, сворачивая в боковой коридор. — Самый простой осмотр. Я буду с тобой.
Они остановились у двери с табличкой «Кабинет терапевта — зав. отделением Саяна Леманн». Мирон постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.
— Доброе утро, Саяна, — сказал он, пропуская Мерлин вперёд. — Это та пациентка, о которой я говорил.
В кабинете было светло и просторно. Кушетка, застеленная белой простынёй, стол с компьютером, шкафы с медицинскими инструментами. За столом сидела женщина лет пятидесяти — полноватая, с добрым лицом и тёплыми глазами. Белый халат сидел на ней идеально, а на груди висел стетоскоп, поблёскивающий металлом в лучах утреннего солнца.
— Здравствуй, милая, — сказала Саяна, поднимаясь и улыбаясь Мерлин. — Проходи, не бойся. Я не кусаюсь.
Мерлин замерла на пороге, чувствуя, как её тело превращается в камень. Она смотрела на кушетку, на стетоскоп, на белые стены — и её дыхание сбивалось, становясь прерывистым, поверхностным. Мирон, стоящий за её спиной, чуть сжал её руку и тихо сказал:
— Я здесь. Я не уйду.
— Садись на стул, милая, — Саяна указала на стул у стола. — Сначала поговорим, потом посмотрим. Хорошо?
Мерлин медленно, будто через силу, подошла к стулу и села. Руки она положила на колени и сжала их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Мирон остался стоять у двери, скрестив руки на груди — он сдерживал обещание, не подходил, не трогал, но был рядом.
— Сколько тебе лет, милая? — спросила врач, открывая какую-то карту.
— Семнадцать, — ответила Мерлин, глядя в пол.
— Хороший возраст. Жалобы есть? Что-то болит? Беспокоит?
— Н-нет...
— Давление измерим, рост-вес, лёгкие послушаем, — Саяна говорила мягко, успокаивающе, но каждое её слово было как удар ножом. — Ничего страшного, милая. Всё быстро.
Она надела на руку Мерлин манжету тонометра, и девочка вздрогнула от прикосновения холодной ткани и липучки. Манжета сжала руку — не больно, но неприятно, напоминая, где она находится. Потом весы, ростомер — Мерлин подчинялась механически, как кукла, чьи ниточки дёргал невидимый кукловод.
— А теперь сядь на кушетку, милая, — сказала Саяна, доставая стетоскоп. — Послушаем тебя.
Мерлин посмотрела на кушетку, застеленную белой простынёй, и почувствовала, как внутри всё переворачивается. Она обернулась на Мирона — тот стоял всё там же, у двери, и в его глазах она прочитала что-то похожее на подбадривание.
— Я... я не хочу, — прошептала она. — Пожалуйста... не надо...
— Мерлин, — голос Мирона был тихим, но твёрдым. — Это нужно сделать. Я обещал быть рядом. Я здесь.
Саяна тоже смотрела на неё с пониманием, не торопила, не настаивала. Она ждала.
Мерлин медленно поднялась со стула, подошла к кушетке и села на край, чувствуя, как холодная простыня касается её бёдер через джинсы. Она сжала пальцы в кулаки, зажмурилась и замерла, ожидая самого страшного.
— Открой глаза, милая, — мягко сказала она. — Смотри на меня. И дыши.
Мерлин открыла глаза. Врач стояла перед ней, вставляя в уши стетоскоп. Она улыбалась — по-доброму, по-матерински — и в её глазах не было ничего пугающего.
— Сейчас я приложу стетоскоп к груди и к спине. Это холодно, но не больно. Просто дыши глубоко. Хорошо?
Мерлин кивнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Холодный металл коснулся её груди через тонкую ткань свитера, и она вздрогнула, но не отпрянула. Она смотрела на Саяну, на её доброе лицо, и пыталась убедить себя, что это не страшно.
— Дыши глубоко, — повторила врач. — Вдох... выдох... молодец. Ещё раз.
Холодный металл переместился на спину, и Мерлин почувствовала, как пальцы врача — тёплые, мягкие — придерживают стетоскоп. Не больно. Не страшно. Но внутри всё равно всё сжималось от ужаса.
— Всё, милая, — Саяна убрала стетоскоп и отошла. — Молодец. Хорошо дышала. Лёгкие чистые, сердце работает отлично. Теперь давление запишу и всё. Терапевта мы прошли.
Мерлин выдохнула — так глубоко, как будто не дышала все эти минуты. Она посмотрела на Мирона, и тот кивнул ей, и в его глазах она увидела... гордость?
— Молодец, — сказал он тихо. — Первый шаг сделан.
Но она знала — это только начало. Впереди были невролог с его иголочкой, окулист, лор, стоматолог. Анализы крови. И самое страшное — гинеколог.
— Я не смогу, — прошептала она, когда они вышли из кабинета. — Я не смогу всё это пройти.
— Сможешь, — твёрдо сказал Мирон, беря её за руку. — Я с тобой.
Они пошли дальше по коридору — к следующему кабинету, к следующему врачу, к следующему испытанию. И с каждым шагом Мерлин чувствовала, как внутри неё что-то ломается, рассыпается, исчезает.
Ей хотелось вырвать руку, развернуться, побежать. Побежать так быстро, как она никогда не бегала. Спрятаться где-нибудь — в туалете, в подсобке, на улице — где нет этих белых стен, этого запаха, этих врачей. Закрыться, забиться в угол, обхватить колени руками и никогда, никогда больше не выходить.
Но она шла.
Потому что его рука держала её. Потому что он сказал: «Я с тобой». Потому что внутри, где-то глубоко, она верила — не этому человеку, не врачу, не отцу, а той искорке, которая теплилась в его глазах, когда он смотрел на неё.
Искорке, которая говорила: «Ты не одна».
— Куда теперь? — спросила она, сглатывая слёзы.
— К неврологу, — ответил Мирон, и его голос был спокойным, но она чувствовала, что и он напряжён.
Мерлин кивнула и сделала ещё один шаг.
В неизвестность.
В страх.
В больницу.
С человеком, которого она боялась, но который почему-то был единственным, кто давал ей силы идти дальше.