Глава четыре
You know I'm grateful, I appreciate
But in fact it's baleful, how I suck you dry
Placebo - Bosco
Я не могу понять одного, здесь, стоя около кромки воды, которая норовит затопить мои ноги, я задаюсь этим вопросом и смотрю в даль. Я одного не могу никак понять: на что я надеялся, привезя его сюда?
На чудо.
Но, разумеется, это лишь глупый фарс. Этого чуда не случится, потому что я слишком искренне и сильно его желаю. Как говорят? Закон подлости.
Чудес не бывает. Чудеса - глупость, придуманная людьми, чтобы как-то дать оправдание хорошим вещам, которые случаются с плохими людьми.
Он сидит в пятнадцати метрах от меня и рисует. Периодически смотрит на волны, меня, лес. И рисует. Я завороженно наблюдаю за тем, как порхает его рука над белоснежным
листком бумаги. За тем, как на листе появляются плавные линии. В тайне я, конечно, надеюсь, что он не просто так смотрит на меня, а рисует, срисовывает. Я надеюсь и боюсь увидеть себя на его рисунке.
Потому что из-за этого я начну вспоминать снова. А я этого очень не хочу. С воспоминаниями придет боль. И будет хорошо, если я не погружусь в депрессию, потому что загнусь не только я, а еще и он. Кто его кормить-то будет? Да и тяжело совсем без общества, а со мной в депрессии говорить, грубо говоря, не о чем. Только если не хотите слышать нытье о том, как все ужасно.
Я наблюдаю за тем, как он раз в несколько секунд поправляет прядь волос, которая спадает на глаза. Раз за разом.
Джерард выглядит ужасно, если уж говорить на чистоту. В жизни бы не позволил ему так выйти на улицу. Но он что-то забыл спросить, а я был настолько рад, что он вообще вышел, что забыл его одернуть. Ну, впрочем, я сам не особо хорошо одет. Да и выгляжу далеко не лучшим образом.
Я был настолько обескуражен скорым выездом и его согласием, что совершенно не подумал над тем, что нужно бы одеться нормально. А не так. Так, как я выгляжу сейчас.
Волны все движутся, нагоняют друг друга. Солнце все светит, а лес все шумит листвой.
Прямо сейчас я чувствую себя впервые счастливым и свободным за очень долгое время. Я чувствую себя дома. Кроме, конечно, одного "но" (куда без него?). Джерард. Он напряжен. Он выглядит расслабленным, но по тому, как бегают его глаза и двигается рука, я могу сказать - ему неловко, он растерян. И если приглядеться, то явно заметно, как напряжен его позвоночник.
Он готов к удару.
Наверное, будет точно, если я скажу, что он потерял себя. Он ушел вглубь своего сознания и забыл дорогу назад. Или просто не хочет находить эту самую дорогу.
Он поправляет прядь.
Я поднимаю камушек и кидаю его в океан. Хочу попробовать сделать так, чтобы этот чертов маленький камешек попрыгал по воде. Мне нужно занять себя.
Он поправляет съехавшую прядь снова.
Я беру горстку камешек и начинаю кидать по одному. Попутно наблюдаю за Ним.
Прядь опять съезжает. На этот раз он ее просто сдувает.
Я кидаю оставшиеся камни в воду, раздается громкий булькающий звук.
Он не поднимает головы, а все так же поправляет прядь и сильнее нажимает на карандаш. С хрустом ломается грифель.
Он поднимает голову. И я буквально чувствую, как слезы собираются в его глазах.
***
- Ты уверен, черт?
Я стою посреди гримерки за пятнадцать минут до начала концерта. Джерард наносит подводку на глаза и поправляет костюм.
- Да, конечно. Прости, Фрэнк. Но ты ведь знал, что это не могло продолжаться вечно. У нас есть жены, в конце концов.
И дети, добавляю я про себя.
Джи взял и объявил мне, что никакого поцелуя на сцене сегодня не будет. И больше никогда не будет. Все. Хватит. Слишком много слухов пошло. И пойдет еще больше, если мы это не закончим раз и навсегда.
Я киваю. Я понимаю. Но это неприятно, определенно.
На концерте, я, разумеется, полез к нему за поцелуем. Просто по привычке. Когда ты часто делаешь одно и то же, слова, что этого больше не будет, доходят медленнее. И первые секунды, после того, как он меня оттолкнул, я просто был в шоке. Это потом до меня стало доходить.
Толпа, кажется, прибывала в шоке вместе со мной. Им нравилось наше поведение. И наша любовь.
А чуть позже я сообразил. Да. Точно. Мы (он) же решили: все, конец.
Впрочем, от этого боль в груди не уменьшилась. В тот момент я будто впервые понял, что нам ничего не светит.
Это причиняло мне боль.
***
И тут я будто просыпаюсь. Я спешу к нашему "столу" (кусок покрывала на песке) и делаю два бутерброда. Один себе, другой - ему. С арахисовым маслом.
Он улыбается (пытается это сделать), коротко благодарит и забирает у меня еду. Но не откусывает сейчас. И позже тоже нет. Бутерброд так и остается нетронутым до конца нашего пребывания здесь.
Больше всего мне хочется подойти к нему и обнять. Крепко. До хруста. Выбить весь воздух из его легких.
Я не могу.
Мы умные маленькие мальчики. Я знаю. Мы сломанные.
Солнце заходит, и я говорю (ставлю перед фактом), что совсем скоро мы уедем домой. Снова в четыре стены. Снова в четыре угла. Снова в страх. И это я, конечно, не говорю.
- А ты меня еще из дома выпустишь? - он с интересом смотрит на меня. Он говорит абсолютно серьезно и как-
Я ужасаюсь. Черт. Неужели я держал его там? Я хочу сказать, что я не хотел и тому подобное. Что это само вышло. Но я понимаю: все это звучит крайне глупо. Я понимаю: я виноват
Я с усилием сглатываю ком в горле и отвечаю:
- Разумеется.
Я долго пытался понять, кого мне он напоминает. И вот, кажется, я наконец понял. Он напоминает мне ребенка. Только от этого, правда, не легче. Он такой же беззащитный, милый. И напуганный. Кажется, он просто в ужасе от того, что творится за окном его маленького мира, который он создал себе сам.
Когда мы возвращаемся домой, я по глупой привычке иду ставить чайник. А затем медленно иду, будто хочу растянуть время, к кладовке. Дверца открывается с тихим скрипом, как открываются вещи, которые давно не используются. За дверцей пусто, только одна коробка из-под обуви стоит на полу в центре. Я сдуваю с нее пыль. Возвращаюсь на кухню, держа ее подмышкой.
Джерард в своей комнате сидит тихо, но я буквально чувствую ритм его сердца.
Я открываю коробку медленно. И после вздыхаю с облегчение. Ну правда, что могло там измениться, если дома не бывает никого, кроме нас?
На дне лежат три фотографии. Вся группа в 2011 году. Мы с Джерардом в компрометирующей позе на сцене (я лежу на полу, а он нависает надо мной). И Джи, рисующий во время одного из туров. Позже этот рисунок окажется у меня, а еще позже в этой коробке. На этом рисунке я. И я улыбаюсь.
Он подходит со спины так, что я не слышу его шагов. А когда он оказывается совсем близко, я вздрагиваю всем телом и поспешно оборачиваюсь.
- Ты меня защитишь от монстров? - его голос дрожит.
- Конечно. Какие они? Опиши мне их, пожалуйста.
- Они все в белом, а на лицах маски. Мне страшно.
Я хочу сказать "мне тоже", но, закусив губу, молчу.
Наша любовь неправильная. Она с кровью и грязью.
Свисток чайника надрывается, и я, лениво поднимаясь со стула, выключаю его.
Предлагаю чай Джерарду, получаю отказ. Наливаю чай себе. И ставлю его на стол.
Звонит телефон. Несколько секунд я думаю, взять или не взять трубку. Потом прихожу к выводу, что ответить на звонок будет проще, чем потом бежать в магазин за новым телефоном, потому что этот, если он не заткнется, я со всей силы кину в стену.
И я отвечаю.
- Фрэнк? Здравствуй. Как Джерард?
Я хотел услышать кого угодно, но не Майки. Но это, без сомнений, он. Больше некому.
- Все нормально. Мы едим, справляемся.
- Вы?..
- Да. Это же наша общая война. И я готов отдать за нее жизнь.
Пару секунд тишина, и я уже думаю отключить вызов. Но потом он продолжает:
- Как считаешь, может, лучше нанять психолога? Конфиденциально, конечно. Нам ведь не нужны слухи. Вдруг что-то изменится. Ну, ты понимаешь.
- Нет.
- Нет? - голос удивленный.
- Нет. - Я повторяю, прикрыв глаза.
- Почему нет, Фрэнк? Ты не можешь ставить свой эгоизм или собственнический инстинкт превыше здоровья моего брата.
Но, увы, я именно это и делаю. Я просто не могу позволить, чтобы с ним говорил кто-то еще.
- Нет, Майки. Нет.
- Черт возьми, Фрэнк. Какой же ты ублюдок.
- Не делай вид, что тебя не плевать на брата. Иначе ты бы был здесь, на моем месте или рядом со мной. Но где ты?.. Отдыхаешь. Пока я тут с ума схожу.
Я перевожу дыхание. Джерард сидит на полу кухни, вжавшись в угол, пытаясь слиться со стеной. Я повысил голос?..
- Черт. Подожди минуту, хорошо?
Я закрываю динамик ладонью и подхожу к Нему, присаживаясь рядом на корточки.
- Джи. Все нормально. Прости меня, я не хотел тебя напугать.
Взгляд у Него напуганный. Он весь побелел. Губы дрожат. Я обнимаю его, пытаясь успокоить. Я буквально чувствую панические волны, которые исходят от него. Джи визжит, вырывается и убегает к себе. Я провожаю его взглядом, а сердце сжимается, а воздух в легкие мгновенно перестает поступать. Затем я слышу хлопок двери.
Я втягиваю воздух, откашливаюсь и прислоняю телефон к уху.
- Хотя, знаешь, наверное, это не такая уж плохая идея. Только... Давай чуть-чуть повременим?..
Голос невыносимо хрипит.
- Ладно. Я позвоню завтра
- Не сомневаюсь.
И он отключается.
Гудки давят на мои уши. Я слушаю их до тех пор, пока голова не начинает кружиться. Я бегу к окну, шатаясь, и распахиваю его. Грязный горячий воздух ударяет в лицо, я задыхаюсь.
Я наблюдаю за машинами, что проносятся мимо.
Когда-нибудь этого дома не будет точно так же, как не будет и нас. На его месте будет какая-нибудь высоченная новостройка. И, может, кто-нибудь когда-нибудь наткнётся на старые записи об этом доме, на месте которого он сейчас живет. Может, он прочитает о нашей печальной судьбе. О том, что когда-то здесь жили два парня. Что они были популярны. Что один любил другого безумно, а второй был не в себе.
Может, нас вспомнят.
Или, может, нас никогда и не будет забывать?..
Ну что за глупость! Мы не изменили мир, чтобы люди должны были помнить о нас вечно. Мы всего-лишь доносили до людей то, что хотели им сказать. То, что хотели сказать самим себе.
А то, что так получилось, грустно. Но это же жизнь.
Замечаю чай на столе. Когда я успел выключить чайник?.. Не помню.
А потом меня оглушает истошный визг, а потом тишина.
На столе так и стоит мой холодный крепкий черный чай без сахара в большой черной с белым пауком на боку кружке.
Кружка падает и разбивается, когда я случайно задеваю ее, проносясь мимо. Я бегу в сторону Его комнаты. Дыхание мгновенно перехватывает снова.
Большое коричневое пятно быстро расползается по полу.