Глава 3.
В гостиной было тихо. Лукреция и Виталий сидели за столом, склонившись над документами, Умка расположилась в кресле, прихлёбывая остывший чай и наблюдая за ними с вежливым, но заметным интересом. Она старалась не мешать, не задавать вопросов, просто ждала. Ждала, когда можно будет поговорить, когда неловкость первого знакомства растает, когда она перестанет чувствовать себя чужой в этой огромной, дорогой квартире, где всё дышало достатком и порядком.
Лукреция что-то объясняла Виталию, водя пальцем по строчкам, голос её был ровным, профессиональным. Виталий кивал, иногда вставлял короткие реплики. Умка смотрела на его руки — уверенные, спокойные, — и ей становилось легче. Рядом с ним она не боялась даже этой квартиры, даже Лукреции, даже фамилии Россо, которая в городе звучала как приговор или как защита, в зависимости от того, на чьей ты стороне.
Потом Виталий замолчал на полуслове. Лукреция подняла голову, проследила за его взглядом и тоже замерла.
В дверях гостиной стояла Изабель.
Светлые волосы, собранные в высокий пучок, открывали тонкую шею и острые плечи. На ней была та же домашняя одежда — мягкий коричневый лонгслив и длинные штаны, но на ногах — балетки, розовые, потёртые. Она стояла, чуть опираясь рукой о косяк, и смотрела на всех троих с лёгким любопытством.
В комнате повисла тишина.
Умка смотрела на неё, и ей казалось, что она видит картину. Не живого человека, а что-то хрупкое, почти нереальное. Светлые волосы, голубые глаза, балетная выправка — девочка из другого мира. Из мира, где есть деньги, просторные квартиры, дорогие машины и балетные классы с высокими окнами. И при этом в ней было что-то живое, настоящее, что заставило Умку улыбнуться.
— Бель? — Лукреция отложила документы. — Ты чего не спишь?
— Я занималась, — тихо сказала Изабель, кивнув на свои балетки. — Услышала голоса. Решила посмотреть.
— Всё в порядке, — сказала Лукреция. — Мы с Виталием работаем. Это его... — она запнулась на секунду, — его девушка, Умка.
— Я поняла, — Изабель перевела взгляд на рыжую девушку и улыбнулась. — Здравствуйте.
— Здравствуй, — Умка встала с кресла, чувствуя, что сидеть, когда перед тобой стоит подросток, как-то неправильно. — Ты, наверное, Изабель? Я слышала о тебе.
— Белли, — поправила та мягко. — Меня все так зовут.
— Белли, — повторила Умка, пробуя имя на вкус. — Красиво.
Изабель смутилась, чуть опустила голову, и в этом движении было что-то по-детски трогательное. Умка вдруг почувствовала, что ей хочется поговорить с этой девочкой. Не как с дочерью Россо, не как с младшей сестрой будущего прокурора, а просто — как с человеком. Может быть, потому что сама она была из другого мира, где всё было проще, но честнее. А может, потому что Изабель смотрела на неё без того холодного оценивания, которое Умка чувствовала в других взглядах.
— Белли, — сказала Лукреция, возвращая её внимание. — Тебе что-то нужно?
— Нет, — Изабель покачала головой. — Просто вышла посмотреть. Всё хорошо.
Она уже хотела развернуться и уйти, но Умка сделала шаг вперёд.
— Подожди, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то тёплое, живое. — Может, поболтаем? Я не очень нужна здесь, — она кивнула на Виталия, который уже снова склонился над бумагами, — а тебе, наверное, скучно одной.
Изабель посмотрела на Лукрецию. Та на секунду задумалась, потом пожала плечами.
— Отличный вариант, — сказала она, и в её голосе Умка уловила что-то вроде благодарности. — Я всё равно занята. Бель, проводи Умку на кухню, там чай ещё горячий.
— Хорошо, — кивнула Изабель и повернулась к Умке. — Идёмте.
— Можно просто на «ты», — улыбнулась Умка, проходя мимо Лукреции. — Я не такой уж и взрослый.
— Идём, — повторила Изабель, и в её улыбке мелькнуло что-то озорное.
---
Кухня встретила их теплом и запахом выпечки, хотя печенье, которое Лукреция ставила на стол, уже давно остыло. Здесь было светло, уютно, по-домашнему — большая комната с высокими потолками, но при этом с каким-то особым теплом, которого не хватало в строгой гостиной. Стены были выкрашены в мягкий коричневый цвет, шторы — шоколадные, тяжёлые, но сейчас раздвинутые, чтобы впустить вечерний сумрак. Люстра горела приглушённо, и свет ложился на полированный стол тёплыми пятнами.
Умка села на стул, огляделась.
— У вас красиво, — сказала она искренне. — Тепло так. Шоколадно.
— Мама любит уют, — Изабель села напротив, подтянув ноги в балетках под стул. — Она говорит, что дом должен быть местом, где хочется оставаться.
— Она права, — Умка взяла чашку, налила себе чай. — Тебе тоже налить?
— Да, спасибо.
Изабель смотрела на неё с любопытством. Умка это чувствовала, но не смущалась. В этой девочке было что-то открытое, настоящее. Не как у Лукреции, которая всё время держала дистанцию, даже когда улыбалась.
— Ты на меня смотришь, как на инопланетянина, — усмехнулась Умка, пододвигая к ней чашку.
— Прости, — Изабель смутилась. — Просто... ты не такая, как я думала.
— А какая ты думала?
— Не знаю, — Изабель задумалась. — Лукреция никогда не приводила домой чужих. Тем более девушек. Я думала, у неё только работа.
— У неё действительно только работа, — Умка отхлебнула чай. — Я просто... прилипла. Витя меня с собой взял, а она уже не могла сказать «нет».
— Она добрая, — сказала Изабель. — Просто строгая.
— Я заметила, — Умка улыбнулась. — Она на тебя похожа. Лицом. И взглядом.
— Говорят, что я в маму, а она в папу, — Изабель отпила чай, грея руки о кружку. — Но характером мы разные. Она — как прокурор, а я... не знаю.
— Ты — балерина, — сказала Умка. — Это видно. Даже когда сидишь.
Изабель улыбнулась, но улыбка вышла грустной.
— Это всё, что во мне есть, иногда кажется.
— Не говори так, — мягко сказала Умка. — Ты — не только балет. Ты — человек.
Изабель посмотрела на неё внимательно, будто пыталась понять, искренне это или просто слова. Умка выдержала взгляд, не отводя глаз.
— А ты? — спросила Изабель. — Ты кто?
— Я? — Умка задумалась. — Не знаю. Я работаю в типографии, печатаю книги. Так я еще фотограф. Люблю фотографировать и делать альбомы. Ещё учусь на вечернем. И живу с бабушкой.
— А с Витей как познакомились?
Умка усмехнулась, вспоминая.
— Дурацкая история. Мы оба в больнице лежали. Я — после операции на глаза, он — с глазами. Ему перцовкой в лицо плеснули, глаза были замотаны, он ничего не видел.
Изабель хихикнула.
— И что?
— А ничего. Я вышла в коридор, когда он наощупь шёл, чуть не сбила его. Он сказал: «Ты кто такая?», я сказала: «Твоя совесть». И мы разговорились. Все ждали, когда нам повязки снимут. А когда сняли — он сказал: «А ты красивая». И всё.
— Романтично, — тихо сказала Изабель.
— Дурачки, — поправила Умка, но улыбнулась. — Но это наша история.
Она помолчала, потом спросила:
— А у Лукреции есть кто-нибудь? Парень?
Изабель замялась.
— Был. Один. Давно.
— А что случилось?
— Она с ним рассталась, — Изабель говорила тихо, будто боялась, что сестра услышит. — Он был... с улицы. Папе не нравилось, маме тем более. Лукреция долго держалась, а потом сказала, что устала. Рассталась.
— И он? — осторожно спросила Умка.
— Его через месяц убили, — Изабель опустила глаза. — Разборки какие-то. Лукреция после этого стала другой. Ещё жёстче. И больше ни с кем не встречалась.
Умка молчала, переваривая услышанное. Она знала, что в этом городе смерть приходит быстро, особенно к тем, кто связан с улицей. Но слышать такое о прошлом человека, который сидел в соседней комнате, было странно. Страшно.
— Бедная, — тихо сказала она. — Это тяжело.
— Она не говорит об этом, — Изабель подняла глаза. — Никогда. Я случайно узнала, когда маленькая была. Подслушала разговор мамы с папой.
— Ты никому не рассказывай, — сказала Умка. — Это её боль. Не надо её трогать.
— Я и не трогаю, — Изабель покачала головой. — Просто... ты спросила.
Они помолчали. В кухне было тихо, только часы на стене тикали, отсчитывая вечер.
— Умка, — Изабель вдруг подняла голову, и в её голосе появилась напряжённость. — А что за группировка в городе? Ты же точно знаешь одну главную.
Умка удивлённо посмотрела на неё.
— Откуда ты...
— Я сегодня видела, — перебила Изабель. — Когда из школы шла. Чёрные машины. Три, может, четыре. «Волги», тонированные. Они свернули к нашему дому. Я смотрела на них, и у меня внутри всё сжалось. Я знаю такие машины. Они у отца, когда он по делам выезжает. И я... — она запнулась, — я переживаю.
Умка смотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое и тревожное одновременно.
— Ты не глупая, — сказала она мягко. — И правильно переживаешь. Но я тебе вот что скажу: ты ни во что не лезь. Если видишь что-то — молчи. Если слышишь — не запоминай. Это не твоя война.
— Я знаю, — Изабель вздохнула. — Мне все это говорят. Папа, мама, Лукреция. «Сиди дома, не выходи поздно, не смотри по сторонам». Я что, маленькая?
— Нет, — Умка покачала головой. — Ты не маленькая. Но ты — дочь Фарида Россо. А это значит, что за тобой могут следить. Не потому что ты кому-то нужна, а потому что ты — его дочь. Понимаешь?
Изабель кивнула, хотя в глазах стояло напряжение.
— Так что за группировка? — повторила она.
Умка помолчала, потом сказала осторожно:
— В городе есть одна группа парней, некоторый из них даже родственники. Ну как помню. Не буду называть имён. Они многое контролируют. И твой отец с ними... пересекается. По делу. Я не знаю подробностей, и тебе не советую узнавать. Но если ты видела чёрные машины у дома — это не значит, что что-то случилось. Может, просто приехали к кому-то из соседей. Или к твоему отцу по работе.
— К отцу? — Изабель насторожилась.
— Он же авторитетный человек, — Умка сказала это просто, без страха. — К нему ездят. И чёрные машины — это не всегда война. Иногда это просто разговор.
Изабель опустила глаза, обхватив чашку руками.
— Я не хочу, чтобы папа с ними разговаривал, — тихо сказала она.
— Твой папа сам решает, с кем ему разговаривать, — Умка говорила мягко, но твёрдо. — А твоя задача — заниматься балетом, учиться и не гулять поздно. Особенно когда темно. Ты слышишь меня?
— Слышу, — Изабель подняла голову. — Мне это все уже говорили.
— Значит, повторили, — Умка улыбнулась. — Не обижайся. Просто... ты хорошая девочка. И я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.
Изабель посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Спасибо, — сказала она. — Ты тоже хорошая.
— Я? — Умка рассмеялась. — Я рыжая и злая. Меня даже во дворе боятся.
— Неправда, — Изабель улыбнулась в ответ. — Ты добрая. Я вижу.
Умка хотела что-то ответить, но в дверях кухни показался Виталий, а за ним — Лукреция.
— Всё, — сказал Виталий, потягиваясь. — Поздно уже. Нам пора.
Умка встала, взяла сумку.
— Я сейчас, — сказала она Изабель. — Секунду.
Она достала из сумки маленький блокнот, вырвала листок, быстро написала что-то и протянула Изабель.
— Это мой домашний телефон, — сказала она. — Если захочешь поговорить или если что-то случится — звони. Я всегда дома после восьми.
Изабель взяла листок, посмотрела на аккуратные цифры.
— Спасибо, — сказала она, и в голосе прозвучала искренняя благодарность. — Я позвоню.
— Буду ждать, — улыбнулась Умка.
В прихожей они одевались быстро. Лукреция стояла, скрестив руки, наблюдала за сборами.
— Витя, — сказала она, когда они уже были готовы выходить. — Завтра я заеду к тебе в отдел. Документы надо сверить.
— Хорошо, — кивнул Виталий. — Я буду после обеда.
— Я заеду в три.
— Договорились.
Она открыла дверь, пропуская их. Умка вышла последней, обернулась.
— Лукреция, — сказала она, — спасибо. За чай. И за то, что приняли.
— Приходите ещё, — ровно сказала Лукреция, и в её голосе не было тепла, но и холода тоже не было.
Они вышли, дверь закрылась.
---
Лукреция стояла в прихожей, глядя на закрытую дверь, потом повернулась к Изабель.
— Иди спать, — сказала она. — Завтра я отвезу тебя на тренировку.
— Так ты же мне запретила вообще выходить, — удивилась Изабель. — Говорила, неделю сидеть дома.
Лукреция помолчала, потом вздохнула. В её лице появилась усталость, которую она обычно прятала за маской строгости.
— Я погорячилась, — сказала она, и это было так непохоже на неё, что Изабель даже растерялась. — Ты не можешь сидеть дома целую неделю. У тебя балет. У тебя тренировки. Я не имею права...
Она не договорила, провела рукой по лицу.
— В общем, завтра в восемь утра я отвезу тебя. У меня дела в центре, так что по пути.
— Хорошо, — тихо сказала Изабель.
— Иди, — Лукреция кивнула в сторону коридора. — Я тоже пойду. Душ и спать. Устала сегодня.
Она ушла в свою комнату, и Изабель слышала, как хлопнула дверь ванной, как зашумела вода. Она прошла в свою комнату, закрыла дверь, но спать не ложилась.
Стояла у окна, глядя на темнеющее небо, и думала.
О чёрных машинах. О словах Умки про группировку. О том, что её отец — авторитетный человек, и к нему ездят такие люди. О том, что она никогда не задумывалась, что значит «авторитетный человек» на самом деле. Для неё это всегда было просто слово. Статус. Деньги. Машины. Красивая квартира.
Но сегодня она увидела чёрные машины, и в её голове что-то щёлкнуло.
Что скрывается за той жизнью? За этими разговорами, которые родители ведут шёпотом? За делами, о которых никто не говорит? За фамилией, которую в городе произносят с уважением, но иногда — со страхом?
Она лежала в темноте, смотрела в потолок и не могла уснуть. Мысли крутились, как в балете — бесконечное фуэте, от которого кружится голова, но нельзя остановиться.
Где-то за стеной тикали часы.
Вдруг в прихожей послышался звук. Щёлкнул замок — один раз, второй. Ключ поворачивался медленно, осторожно, будто человек не хотел никого будить.
Изабель замерла.
Тихие голоса. Мамин — усталый, мягкий. Папин — глухой, он что-то сказал, и мама ответила коротко, смешливо. Шаги в прихожей, шуршание одежды, щелчок выключателя.
Они дома.
Изабель быстро закрыла глаза, расслабила лицо, сделала дыхание ровным. Дверь в её комнату приоткрылась — она услышала лёгкий скрип. Мамин голос:
— Спит.
— Не буди, — ответил папа.
Дверь закрылась. Шаги ушли в спальню родителей. Тишина.
Изабель открыла глаза. Лежала, глядя в потолок, и слушала, как бьётся сердце. Почему-то ей показалось, что мама с папой пришли не просто с мероприятия. Что-то было в их голосах — усталость не от вечера, а от чего-то другого.
Она не выдержала.
Тихо, чтобы не скрипнула кровать, поднялась. Накинула на плечи розовый плед — мягкий, тёплый, который бабушка привезла из Москвы — и подошла к балкону.
Балкон был её любимым местом. Маленький, но уютный, с коваными перилами и горшками с сухими цветами, которые мама забывала поливать. Изабель открыла дверь, вышла, и холодный воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть.
Она закуталась в плед плотнее, подошла к перилам.
Пятый этаж. Высота, с которой всё кажется маленьким и далёким. Внизу — дорога, пустая в это время, только редкие машины проезжали, оставляя за собой красные хвосты фар. Чуть дальше — гаражи, серые, неприметные, за которыми начинался лесопарк. А слева — спальный район, огни в окнах, где-то ещё не спят, где-то уже выключили свет.
Вид на запад. Открытое красивое звездное небо. Там, за гаражами, садилось солнце — сейчас его уже не было, но небо ещё хранило бледную розовую полоску у горизонта, которая медленно таяла, уступая место темноте.
Изабель смотрела на эту полоску, на гаражи, на дорогу, и думала.
Она думала о том, что её жизнь — это балет, школа, дом, семья. Всё расписано, всё понятно. А за этими рамками — что-то другое. Что-то, о чём она не знает, но что уже коснулось её сегодня. Чёрные машины. Группировка. Слова Умки: «Ты — дочь Фарида Россо».
Что это значит на самом деле? Не для неё — для других. Для тех, кто смотрит на её дом, на её фамилию, на её отца.
Ветер дул сильнее, и Изабель поёжилась, поправила плед. На дороге снова показались фары — две, три машины. Она смотрела на них, и сердце сжалось. Но машины проехали мимо, скрылись за поворотом, и всё стихло.
Она стояла на балконе долго, пока не замёрзли пальцы на ногах даже в пуантах. Пока розовая полоска на горизонте не исчезла совсем, и небо не стало глубоким, почти чёрным, с редкими звёздами.
— Что скрывается за той жизнью? — прошептала она в темноту.
Ветер не ответил.
Она вернулась в комнату, закрыла балконную дверь, скинула балетки. Забралась под одеяло, свернулась калачиком, кутаясь в розовый плед, который всё ещё хранил холод улицы.
Сон не шёл.
Она лежала и смотрела на светлый прямоугольник окна, за которым медленно плыли облака, и думала о том, что завтра будет новый день. Тренировка. Балет. И может быть, она снова увидит чёрные машины. А может, и нет.
Но что-то подсказывало ей — эта неделя не будет похожа на другие. И то, что она увидела сегодня, было только началом.