Глава 4.
«Иногда утро начинается с солнца, а заканчивается тем, что ты перестаёшь понимать, где твоя жизнь, а где — чья-то чужая война.»
---
Солнце ворвалось в комнату раньше, чем зазвонил будильник.
Изабель открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя на потолок, где дрожали золотистые блики. Сегодня было не так, как вчера. Вчерашнее серое, мокрое, давящее небо исчезло, будто его сдуло ветром. Вместо него в высокие окна лился свет — яркий, по-весеннему чистый, заставляющий пылинки танцевать в воздухе.
Она потянулась, чувствуя, как приятно ноют мышцы после вчерашних занятий у станка. Сегодня будет тренировка. Сегодня она будет работать. И, может быть, сегодня она перестанет думать о чёрных машинах, о группировке, о словах Умки. Может быть.
Она села на кровати, обхватив колени руками, и посмотрела в окно. Двор ещё спал, только редкие машины стояли у подъездов, да дворник в оранжевом жилете мёл дорожки, оставляя за собой тёмные полосы мокрого асфальта. Солнце лежало на крышах гаражей, на голых ветках деревьев, на козырьке подъезда — и всё это казалось почти красивым. Почти новым.
Изабель встала, подошла к зеркалу. На неё смотрела растрёпанная девчонка со спутанными светлыми волосами, в растянутой футболке и с сонными глазами. Она провела ладонями по волосам, разглаживая спутанные пряди, потом взяла расчёску и медленно, не спеша, привела их в порядок. Движения были привычными — она делала это каждое утро, но сегодня почему-то хотелось не торопиться. Сегодня хотелось задержаться в этом солнечном утре подольше.
Расчёска скользила по волосам легко — балет приучил её к порядку во всём, даже в собственной голове. Волосы должны быть гладкими, чистыми, собранными. Ничего лишнего. Только форма. Только работа.
Она оставила расчёску на туалетном столике и вышла в коридор.
Её личная ванная комната была рядом — просторная, с высокими потолками и большим окном, выходящим во двор. Мама говорила, что это роскошь, иметь отдельную ванную, но папа настоял: «Девочка должна иметь своё пространство». Изабель любила это помещение за его светлую плитку, за большое зеркало в тяжёлой раме, за то, что здесь пахло лавандой и всегда было чисто.
Она подошла к раковине, открыла кран. Вода была холодной, бодрящей. Она умылась, чувствуя, как сон окончательно отступает, потом почистила зубы, глядя на себя в зеркало. Из отражения на неё смотрели голубые глаза — сегодня они казались светлее, чем обычно, может, из-за солнца, а может, потому что сегодняшний день обещал быть важным.
Закончив с утренними процедурами, она накинула халат и вышла в коридор.
На кухне уже пахло едой. Изабель ускорила шаг — этот запах был особенным, домашним, тем, что заставлял улыбаться даже без причины.
Мама стояла у плиты. Роксана Россо была женщиной, которую трудно было застать врасплох — всегда собранная, всегда элегантная, даже в домашней одежде. Сейчас на ней был простой вязаный свитер и теплые штаны, волосы собраны в низкий хвост, но она всё равно выглядела так, будто сошла с обложки журнала. Она переворачивала панкейки на сковороде, и золотистые кружочки подпрыгивали, шипя на масле.
За столом сидела Лукреция. Перед ней лежали документы, раскрытый дневник, и она что-то быстро писала, нахмурив брови. Её лицо было сосредоточенным, почти суровым — таким она была на работе, таким она была дома, когда думала, что никто не видит.
— Доброе утро, — сказала Изабель, входя.
Мама обернулась, улыбнулась.
— Доброе утро, моя хорошая. Выспалась?
— Да, — Изабель села за стол, потянулась к чашке. — А где папа?
— Уехал рано, — мама снова повернулась к плите. — Дела.
Коротко. Как всегда. «Дела» — это было слово, которое не требовало объяснений. Изабель уже давно перестала спрашивать, что за дела, с кем, почему так рано. Ответы всегда были слишком расплывчатыми или слишком пугающими.
— Лукреция, — мама бросила взгляд на старшую дочь, — убери это. Я сейчас буду накрывать.
— Сейчас, — Лукреция дописала последнюю строчку, захлопнула дневник, сложила документы в папку и убрала их на соседний стул. — Всё, убрала.
— Сколько раз тебе говорить, — мама покачала головой, но без злости. — Кухня — не рабочий кабинет.
— У меня кабинета нет, — напомнила Лукреция. — А в комнате темно.
— Ладно, — мама вздохнула и поставила перед Изабель тарелку.
Яичница, два яйца, аккуратно поджаренные, с хрустящими краями. Рядом — кусок белого хлеба, свежий, ещё тёплый, и стакан с лимонной водой, в которой плавали тонкие дольки цитруса. Изабель улыбнулась — мама помнила, что она любит.
— Спасибо, — сказала она, беря вилку.
— Панкейки готовы, — мама поставила тарелку с горкой румяных кружков перед Лукрецией. — Ешь. Тебе тоже нужны силы.
Лукреция взяла один панкейк, откусила, но глаза её были прикованы к Изабель.
— Тренировка в девять, — сказала она. — Выезжаем в восемь двадцать. Так что ешь быстро, собирайся и жди меня у машины. Опозданий не люблю.
— Я помню, — Изабель отправила в рот кусочек яйца.
— Сегодня важный день, — добавила Лукреция, и в её голосе прозвучало что-то новое — не строгость, а скорее напряжение. — Распределение ролей.
Изабель подняла глаза.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю, — коротко ответила Лукреция. — Твоя хореограф звонила маме.
— Да, — мама поставила перед собой чашку чая и села напротив. — Говорит, что ты готова. Что конкуренция большая, но у тебя есть шанс.
— Шанс на что? — спросила Изабель, хотя уже знала ответ.
— На главную роль, — мама посмотрела на неё внимательно. — В «Лебедином озере».
Изабель положила вилку. Внутри что-то дрогнуло — не страх, не радость, а что-то среднее, тягучее, как сироп. «Лебединое озеро». Одетта. Одиллия. Двойная роль, о которой мечтает каждая балерина. Роль, которая может стать или триумфом, или провалом.
— Я... — начала она и замолчала.
— Ты справишься, — сказала Лукреция, и это прозвучало как приказ. — Ты Россо. Мы не отступаем.
— Не дави на неё, — мягко сказала мама, но Лукреция только пожала плечами.
— Я не давлю. Я говорю правду. Она лучшая в своей группе. Это факт.
— Глафира тоже сильная, — тихо сказала Изабель.
— Глафира — истеричка, — отрезала Лукреция. — У неё техника есть, а души нет. А балет — это душа. Ты это знаешь лучше всех.
Изабель не ответила. Она снова взяла вилку, доела яичницу, выпила лимонную воду. Еда почти не чувствовалась — мысли уже были в другом месте. В балетном зале, у станка, перед Верой Павловной и её холодными глазами. Перед Глафирой, которая всегда смотрела на неё с ненавистью, прикрытой вежливой улыбкой. Перед этой ролью, которая может изменить всё.
— Школу, говорят, закрыли, — мама сменила тему, и Изабель благодарно выдохнула.
— Да, — кивнула она. — На неделю. Трубы меняют, стены красят.
— Я знала, — мама отпила чай. — Ещё в прошлом месяце говорили, что ремонт нужен. Только не думала, что так быстро.
— Нам сказали вчера на перемене, — Изабель отодвинула пустую тарелку. — Галина Сергеевна объявила.
— Ну и хорошо, — мама улыбнулась. — Отдохнёшь от школы, сосредоточишься на балете.
— Ага, — Изабель встала. — Я пойду собираться.
— Восемь двадцать, — напомнила Лукреция, не поднимая головы от панкейков. — Не заставляй себя ждать.
— Не заставлю, — ответила Изабель и вышла из кухни.
---
В своей комнате она двигалась быстро, но без суеты. Балет приучил её к дисциплине: каждая вещь на своём месте, каждое движение выверено. Она достала из шкафа чёрную купальницу, розовые трико, балетки, которые вчера перешила после тренировки, пуанты, тапки. Всё сложила в сумку — аккуратно, чтобы ничего не помялось, не перепуталось.
Волосы она собрала в высокий пучок — туго, гладко, без единой выбившейся пряди. Закрепила шпильками, проверила, ничего не торчит. В зеркале на неё смотрела балерина — собранная, готовая к работе. Не Белли. Не Изабель. Балерина.
Она накинула куртку — короткую, тёмно-синюю, с глубокими карманами, где лежали ключи, телефон и несколько шпилек на всякий случай. Кроссовки зашнуровала быстро, на ходу. Последний взгляд в зеркало — и она вышла в прихожую.
Лукреция уже ждала у двери, с ключами в руках.
— Готова? — спросила она.
— Да, — кивнула Изабель.
Они вышли из квартиры, спустились на лифте. На улице солнце било в глаза, заставляя щуриться. Лукреция шла быстро, её каблуки цокали по асфальту. Изабель едва поспевала за ней, хотя шла почти бегом.
— Вот, — Лукреция кивнула на тёмно-фиолетовый «Порш 911», стоящий у подъезда. Машина блестела на солнце, вымытая до зеркального блеска, и Изабель на секунду залюбовалась — красивая. Дорогая. Как всё, что было в их семье.
Она села на пассажирское сиденье, пристегнулась. Лукреция уже была за рулём, и в руке у неё был телефон — кнопочный, чёрный, с маленьким экраном. Она говорила, прижав трубку к уху, и её лицо было сосредоточенным, почти жёстким.
— Я поняла, — сказала она в трубку. — Нет, сегодня не могу. Завтра. Да, созвонимся.
Она сбросила вызов, положила телефон в подстаканник и повернулась к Изабель.
— Готова?
— Готова, — кивнула Изабель.
Двигатель заурчал, и машина мягко выехала со двора. В салоне пахло кожей и лёгкими духами, которые Лукреция всегда носила. Изабель смотрела в окно, наблюдая, как дома, деревья, редкие прохожие проплывают мимо.
— Сегодня важный день, — сказала Лукреция, не глядя на неё. — Ты должна показать всё, на что способна.
— Я знаю, — тихо ответила Изабель.
— Я не шучу, Бель. — Лукреция бросила на неё быстрый взгляд. — «Лебединое озеро» — это не просто спектакль. Это имя. Твоё имя. Если ты получишь главную роль, это изменит всё. Твоё будущее, твою карьеру. Понимаешь?
— Понимаю, — Изабель смотрела в окно, на проплывающие мимо дома.
— Тогда почему ты говоришь так, будто тебе всё равно? — голос Лукреции стал жёстче.
— Мне не всё равно, — Изабель повернулась к ней. — Просто... я думаю.
— О чём?
— О разном, — Изабель отвела взгляд. — О балете. О школе. О том, что происходит вокруг.
— Вокруг? — Лукреция нахмурилась. — Что происходит?
— Ничего, — быстро сказала Изабель, но в голове уже пронеслись чёрные машины, слова Умки, папины «дела», которые никто не объясняет. — Просто... я хочу эту роль. Но иногда мне кажется, что я должна её хотеть больше, чем хочу.
Лукреция замолчала. На несколько секунд в машине повисла тишина, нарушаемая только шумом двигателя.
— Ты — Россо, — сказала она наконец. — И ты — балерина. Это твоё. Не думай о том, что происходит вокруг. Думай о том, что внутри тебя.
Изабель кивнула, хотя внутри у неё всё ещё было смутно. Она хотела эту роль. Да, хотела. Но вчерашний вечер, разговор с Умкой, чёрные машины, которые свернули к их дому, — всё это оставило какой-то осадок. Что-то, что не давало сосредоточиться только на балете. Что-то, что тянуло её взгляд в сторону, за окно, на дорогу, по которой ехали чужие чёрные машины.
— Мы приехали, — сказала Лукреция, паркуясь у высокого здания с колоннами.
Академия балета выглядела внушительно — сталинский ампир, высокие окна, широкие лестницы. Место, где Изабель проводила большую часть своей жизни. Здесь пахло канифолью и потом, здесь её голос Веры Павловны резал воздух, здесь её ноги болели, а душа летела.
— С Богом, — сказала Лукреция, когда Изабель открыла дверцу. — Ты справишься. Я в тебя верю.
— Спасибо, — Изабель вышла из машины, захлопнула дверь.
Лукреция кивнула, развернулась и уехала, оставив за собой только выхлопной газ и тишину.
---
Внутри академии было прохладно и торжественно. Высокие потолки, мраморные полы, огромные люстры, которые зажигали только по вечерам. Изабель прошла в гардероб, сняла куртку, повесила на плечики. Потом — в раздевалку, где уже слышались голоса.
— Белли! — Наташа, высокая черноволосая девочка с веснушками, махнула ей рукой. — Ты слышала? Сегодня решают!
— Я знаю, — Изабель поставила сумку на скамейку, начала переодеваться.
— Ты волнуешься? — спросила Алина, маленькая и быстрая, с вечно растрёпанными кудрями, которые она прятала под сетку для волос.
— Немного, — призналась Изабель, натягивая трико. — А вы?
— Мы — зрители, — усмехнулась Наташа. — Нас сегодня не вызывают. Только тебя и Глафиру.
— И ещё двоих из параллельной группы, — добавила Алина. — Но все знают, что главные претендентки — вы с Глафирой.
Изабель промолчала. Она натянула купальник, поправила лямки, завязала балетки. Всё делала медленно, тщательно, как будто от каждого узла зависела её жизнь.
— Глафира уже здесь, — тихо сказала Наташа, кивая в сторону двери. — Приехала с Марусей. Сидят в углу, сверлят всех взглядом.
— Не обращай на них внимания, — сказала Алина. — У тебя есть техника, у тебя есть душа. А у неё — только амбиции.
— И мамочка, которая платит за дополнительные занятия, — добавила Наташа.
— Девочки, — Изабель поднялась, — хватит. Мы все здесь ради балета. Не надо сплетен.
Наташа и Алина переглянулись, но спорить не стали.
— Ты права, — вздохнула Наташа. — Просто она бесит.
— Пойдёмте, — Изабель взяла сумку. — Скоро начало.
---
🎵: «Salvatore» - Lana Del Rey
Балетный зал встретил их привычным холодом и запахом канифоли. Высокие окна пропускали солнце, и оно ложилось на паркет золотистыми прямоугольниками, заставляя пылинки танцевать в воздухе. В углу сидела Вера Павловна — сухая, строгая, с папкой в руках. Рядом с ней — концертмейстер за роялем, уже перебирающий клавиши, пробующий звук.
У станка выстроились девочки. Изабель заняла своё привычное место — вторая слева. Справа от неё встала Глафира — высокая, гибкая, с идеальным пучком и лицом, которое ничего не выражало, кроме холодной уверенности. Маруся встала позади, как тень, готовая поддакнуть или подхватить любой жест своей госпожи.
— Начинаем, — голос Веры Павловны прозвучал как приговор. — Экзерсис у станка. Без музыки. Считаем в голове. По моей команде.
Час пролетел как один миг. Плие, батман тандю, жете, рон-де-жамбу — каждое движение отработано до автоматизма, но Вера Павловна всё равно находила, к чему придраться. К Изабель — меньше, чем к другим, но достаточно, чтобы не расслабляться.
— Россо, — сказала она после адажио, — спина. Вы уходите влево. Держите ось.
— Поняла, — кивнула Изабель.
Глафира рядом сделала движение чуть резче, чем нужно, и Вера Павловна тут же обратила на неё внимание.
— Глафира, вы торопитесь. Танец — это не гонка. Замедлитесь.
Глафира стиснула зубы, но кивнула. Изабель видела, как напряглись её плечи, как сжались пальцы на станке. Она знала эту злость. Она сама иногда чувствовала её, когда что-то не получалось. Но у Глафиры эта злость была другой — не на себя, а на всех вокруг.
— Середина, — скомандовала Вера Павловна через час. — Вариация из «Лебединого озера». Одетта.
Рояль заиграл, и мир для Изабель сузился до музыки, до движений, до того, чтобы быть идеальной. Она вышла на середину зала, подняла руки в подготовительное положение, и начала.
Адажио Одетты — это не танец, это молитва. Каждое движение — вздох, каждый жест — слово. Изабель закрыла глаза и позволила музыке вести себя. Её руки плыли, ноги скользили по паркету, тело изгибалось в арабесках, в аттитюдах, в тех позах, которые требуют полной отдачи.
Она не видела никого. Только свет, только музыку, только движение, которое рождалось из неё, как дыхание.
— Достаточно, — голос Веры Павловны прервал музыку.
Изабель замерла, опустила руки. Сердце колотилось, дыхание сбилось, но она чувствовала — да. Это было хорошо.
— Теперь вы, Глафира, — сказала Вера Павловна.
Глафира вышла на середину. Её техника была безупречной. Каждое движение выверено, каждая поза отточена до миллиметра. Но в её танце не было того, что было у Изабель. Не было этой хрупкости, этой боли, этого тихого крика, который заставляет зрителя затаить дыхание. У Глафиры была форма. У Изабель — душа.
Вера Павловна смотрела, не отрываясь, и её лицо не выражало ничего.
— Достаточно, — сказала она, когда Глафира закончила.
Глафира вернулась на место, и Изабель видела, как дрожат её руки. Не от усталости — от злости.
---
После четырёх часов тренировки, с одним пятнадцатиминутным перерывом, когда они пили воду и молча смотрели в окна, Вера Павловна объявила перерыв на обед. Но все знали, что после обеда будет главное.
Они сидели в раздевалке, когда в дверях появилась помощница Веры Павловны.
— Россо, Глафира, Ковалёва, Соболева — в зал. Остальные ждите.
Изабель поднялась. Наташа сжала её руку.
— Удачи, — шепнула она.
— Удачи неудачникам, — ответила улыбаясь Изабель.
В зале было тихо. Вера Павловна сидела за столом, перед ней лежали листы бумаги. Четыре девочки выстроились перед ней, застыв в первой позиции.
— Я объявляю распределение ролей в спектакле «Лебединое озеро», — сказала Вера Павловна, и её голос звучал ровно, без эмоций. — Ковалёва — кордебалет, второй состав. Соболева — малые лебеди, первый состав.
Две девочки кивнули, скрывая разочарование.
— Глафира, — Вера Павловна посмотрела на неё, — вы танцуете партию подруги Одетты. Второй план.
Глафира побледнела. Изабель увидела, как сжались её кулаки, как побелели костяшки.
— Россо, — Вера Павловна перевела взгляд на Изабель. — Одетта и Одиллия. Двойная роль.
Тишина. Изабель чувствовала, как сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Она получила. Она. Не Глафира. Она.
— Поздравляю, — сказала Вера Павловна, и в её голосе впервые за день прозвучало что-то тёплое. — Работа начинается завтра. Будет тяжело. Вы готовы?
— Да, — голос Изабель прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я готова.
— Хорошо. Свободны.
Они вышли из зала. В коридоре Глафира прошла мимо Изабель, не глядя на неё, и её плечи были напряжены, как струна. Маруся шла за ней, бросая на Изабель короткие, злые взгляды.
— Белли! — Наташа и Алина выскочили из раздевалки. — Ну что?
— Я получила, — тихо сказала Изабель.
— Да! — Наташа обняла её, Алина захлопала в ладоши.
— Мы знали! — кричала Алина. — Мы знали, что ты сможешь!
— Тише вы, — засмеялась Изабель, но внутри всё пело. Она сделала это. Она действительно это сделала.
Позже, когда они переодевались и собирали сумки, к Изабель подошла Вера Павловна.
— Россо, — сказала она, и её голос был тише, чем обычно. — Вы будете оставаться на дополнительные тренировки. Два раза в неделю после основных занятий. Я сама с вами буду работать. Двойная роль требует двойной отдачи. Вы согласны?
— Да, Вера Павловна, — кивнула Изабель. — Конечно.
— Хорошо. Не подведите.
— Не подведу.
---
Она вышла из академии в два часа дня. Солнце стояло высоко, светило ярко, и Изабель пришлось прищуриться, чтобы разглядеть дорогу. Она достала из кармана куртки телефон — маленький кнопочный, в синем пластиковом корпусе, который ей купили на прошлый день рождения. Набрала номер Лукреции.
Длинные гудки. Один, второй, третий.
— Алло? — голос сестры был далёким, будто она была не в городе.
— Лукреция, это я. Я получила! Одетта и Одиллия! Двойная роль!
— Что? — голос Лукреции стал ближе, громче. — Ты серьёзно?
— Да! Вера Павловна только что объявила!
— Белли, это... это потрясающе! — в голосе Лукреции прозвучало что-то, чего Изабель давно не слышала — искренняя радость. — Поздравляю! Я сейчас занята, но вечером отметим. Маме позвоню, пусть приготовит что-нибудь особенное.
— Хорошо, — улыбнулась Изабель. — Я домой?
— Да, вызывай такси или... — Лукреция замолчала, и в трубке послышался какой-то шум. — Бель, я перезвоню. Мне надо идти.
— Хорошо, — сказала Изабель, но Лукреция уже сбросила.
Она убрала телефон в карман, посмотрела на дорогу. День был солнечным, тёплым, и ей вдруг захотелось не вызывать такси, а пройтись пешком. Просто пройтись, подышать, подумать. О роли. О том, что теперь будет. О том, что она, Изабель Россо, будет танцевать Одетту и Одиллию.
Она сделала несколько шагов и замерла.
С дороги, не доезжая до академии метров двадцать, сворачивали машины. Чёрные. Пять. Может, больше. Большие и низкие машины, тонированные, с глухим рокотом двигателей. Они двигались медленно, уверенно, занимая всю ширину дороги, и остановились прямо напротив неё.
Изабель замерла. Сердце рухнуло куда-то вниз.
Из машин начали выходить люди. Крупные мужчины в чёрных куртках, с широкими плечами и тяжёлыми взглядами. Они осматривались, будто проверяли территорию, и Изабель почувствовала, как её ноги стали ватными.
А потом из второй машины, из задней двери, вышел он.
Молодой. Высокий. Широкоплечий. Тёмные, чуть волнистые волосы падали на лоб, и он откинул их назад небрежным движением. Лицо его было в тени, но Изабель видела, как он смотрит — спокойно, тяжело, изучающе. Он обвёл взглядом здание академии, потом перевёл его на неё.
Их взгляды встретились.
На секунду, на одну короткую секунду, Изабель показалось, что время остановилось. Солнце светило ей в глаза, машины замерли, люди застыли, и только ветер шевелил его тёмные волосы.
Он смотрел на неё. Она смотрела на него.
Кто он? Что ему нужно здесь? Почему он смотрит на неё так, будто знает что-то, чего не знает она?
Потом один из мужчин сказал что-то парню, и тот отвернулся. Двинулся к зданию академии, и его люди расступились перед ним, как вода перед кораблём.
Изабель стояла, не в силах пошевелиться. В ушах гудело, в груди колотилось, и одна мысль билась, как птица в клетке: «Это он. Тот, кого я видела вчера в чёрных машинах. Или не он? Или кто-то другой? Или...»
Она не знала. Она ничего не знала.
Но она знала одно: этот день, который начался с солнца и закончился победой, только что свернул куда-то в другую сторону. Туда, где были чёрные машины, тяжёлые взгляды и люди, которых она никогда не видела, но которые теперь, кажется, видели её.
Парень скрылся за дверями академии. Его люди остались снаружи, встав у машин, как чёрные статуи.
Изабель стояла, глядя на закрытую дверь, и не могла сделать ни шага.