Глава 2.
Изабель шла домой медленно, хотя ветер гнал в спину, а нос уже начал закладывать от мартовской сырости. Она не спешила. В голове всё ещё стояли чёрные машины — три, может, четыре, тонированные «Волги», которые свернули в сторону их дома. Она знала эти машины. Видела их у отца, когда он выезжал по делам, когда в доме вдруг становилось тихо, а мама запиралась в спальне с телефоном.
— Белли, стой!
Она обернулась. Руслана бежала к ней, размахивая букетом ромашек, и смеялась.
— Ты чего убежала? Я тебя догнать хотела.
— Ты же с Димой была, — улыбнулась Изабель. — Не хотела мешать.
— А мы уже всё, — Руслана перевела дыхание. — Он до магазина проводил, потом побежал. Сказал, вечером позвонит.
— Ромашки красивые.
— Да, — Руслана снова уткнулась в букет, втягивая запах. — Слушай, а что ты на дорогу смотрела? Я видела, ты замерла там.
Изабель пожала плечами.
— Машины. Чёрные. Свернули к нашим домам.
— Ну и что? — Руслана не поняла. — Машин много.
— Ничего, — Изабель тряхнула головой, отгоняя тревогу. — Показалось.
— Ладно, — Руслана взяла её под руку. — Пошли, а то замёрзнешь. Ты такая лёгкая, тебя ветром сдует.
Они прошли ещё квартал, болтая о Диме, о ромашках, о том, что теперь целую неделю можно будет высыпаться. У подъезда Изабель попрощалась, поднялась на лифте на свой этаж и только перед дверью замерла на секунду, прислушиваясь. За дверью было тихо. Она вставила ключ, повернула, и тяжёлая дубовая дверь бесшумно открылась.
В прихожей пахло деревом, дорогим парфюмом и почему-то борщом. Изабель скинула ботинки, повесила пальто на вешалку и только успела поставить рюкзак на тумбочку, как из коридора вышла Лукреция.
Старшая сестра остановилась, скрестив руки на груди, и медленно осмотрела её с ног до головы. Взгляд профессиональный, цепкий — Лукреция на юрфаке училась не просто так. Она замечала всё: растрепанные волосы, влажные от снега манжеты, раскрасневшиеся щёки.
— Как уроки? — спросила она.
— Нет, — Изабель сняла шапку, поправила волосы. — Школу закрыли на ремонт. На неделю.
Лукреция приподняла бровь.
— На неделю?
— Ага. Трубы меняют, стены красят. Галина Сергеевна сказала.
— Повезло, — в голосе сестры не было радости. Только спокойная констатация факта. — Мама с папой уехали. На закрытое мероприятие, вернутся поздно. Я сегодня за старшую.
— А Лука? — спросила Изабель, разматывая шарф.
— Ушёл. С пацанами гуляет. — Лукреция поморщилась. — Сказал, вернётся к ночи.
Изабель кивнула. Лука часто гулял допоздна, и Роксана, мама, давно перестала его контролировать. Слишком взрослый, говорила она. Но Изабель знала, что мама просто устала спорить.
— На кухне борщ, — сказала Лукреция, разворачиваясь. — Ешь. Ты сегодня бледная.
— Я всегда бледная, — улыбнулась Изабель.
— Сегодня бледнее обычного. — Лукреция бросила взгляд через плечо. — Иди, переодевайся. И руки помой.
— Слушаюсь, товарищ прокурор, — Изабель приложила руку к виску, изображая смирение.
— Не умничай, — строго сказала Лукреция, но в уголках губ дрогнула улыбка.
---
Изабель прошла в свою комнату. Это была её территория — просторная, светлая, с высокими потолками и огромным окном, выходящим во двор. У окна стоял станок, на полу — мягкий ковёр, на стенах — афиши балетов и несколько старых программок, которые она собирала с детства.
Она быстро сняла школьную форму, бросила её на стул и натянула домашнее: длинный коричневый лонгслив из мягкого хлопка с полиэстером — тонкий, почти невесомый, но тёплый, и такие же длинные штаны, мягкие, приятные к телу. Волосы она собрала в небрежный пучок, выпустив несколько прядей у лица — так было удобно и не так строго, как на тренировке.
В ванной она задержалась дольше, чем нужно. Стояла перед зеркалом, глядя на своё отражение, и думала о чёрных машинах. Потом включила воду, долго мыла руки с мылом, чувствуя, как тепло разгоняет холод, въевшийся в пальцы. Вытерлась полотенцем, которое пахло лавандой, и пошла на кухню.
---
Кухня у них была большая, как и вся квартира. Шестикомнатная элитная квартира многоэтажки в спальном районе — такие дома строили для тех, кто мог себе позволить не просто жильё, а пространство. Здесь было место для всего: огромный обеденный стол из тёмного дерева, накрытый льняной скатертью, тяжёлые шторы, которые мама заказывала из Италии, хрустальная люстра, которая переливалась даже при дневном свете, и большая, современная по тем временам, кухонная техника.
На столе уже стояла тарелка с борщом — густым, насыщенного красного цвета, с ломтиком ржаного хлеба на отдельной тарелочке. Рядом — стакан с апельсиновым соком, только что выжатым, судя по запаху.
Изабель села, взяла ложку и начала есть. Борщ был горячим, наваристым, с тем самым домашним вкусом, который невозможно подделать. Лукреция сидела напротив, подперев щёку рукой, и смотрела на неё.
— Ну, рассказывай, — сказала она.
— Что? — Изабель подняла глаза.
— Школу закрыли. Это всё? Что ещё случилось?
— Ничего не случилось, — Изабель отправила в рот ложку борща. — Перемена была, мы с девчонками болтали. У Оли парень появился.
— У Оли? — Лукреция приподняла бровь. — Это которая с тобой в гимназии учится?
— Да. Из параллельного класса. Он ей ромашки подарил.
— Ромашки в марте? — Лукреция хмыкнула. — Оригинально. Не розы, не тюльпаны, а ромашки.
— Это мило, — сказала Изабель.
— Мило, — повторила Лукреция. — А кто он? Из какой семьи?
— Я не знаю, — Изабель пожала плечами. — Мы просто болтали.
— «Просто болтали», — Лукреция покачала головой. — Белли, ты в десятом классе. Пора уже серьёзнее относиться к людям, которые вас окружают.
— Лукреция, — Изабель поставила ложку. — Мы просто подруги. Мы болтаем о мальчиках, смеёмся, обсуждаем уроки. Это не судебное заседание.
— В жизни всё может стать судебным заседанием, — спокойно сказала старшая сестра. — Особенно когда речь идёт о твоей безопасности.
— Моя безопасность, — вздохнула Изабель. — Ты как мама.
— Мама уехала, — напомнила Лукреция. — Я за неё. И пока я за старшую, ты будешь есть, делать уроки и не шляться неизвестно где. Школу закрыли — значит, сидишь дома.
— Лукреция, — Изабель посмотрела на неё с мольбой. — Неделя дома? Я с ума сойду.
— Неделя дома, — твёрдо повторила Лукреция. — Потому что я знаю, что творится на улицах. Потому что я каждый день разбираю дела, которые начинались с того, что «просто погулять».
Изабель замолчала. Она знала этот тон. Лукреция, когда начинала говорить как будущий прокурор, спорить было бесполезно. Сестра заботилась о ней по-своему — строго, жёстко, но искренне. Изабель это понимала, даже когда хотелось возразить.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Буду дома.
— Вот и умница, — Лукреция чуть смягчилась. — Доедай.
Изабель доела борщ, выпила сок, чувствуя, как тепло разливается по телу. Лукреция больше не задавала вопросов, только смотрела иногда поверх её головы в окно, где серое небо темнело, обещая к вечеру снег.
— Всё, — Изабель отодвинула тарелку. — Я наелась. Спасибо.
— Оставь на столе, я уберу, — сказала Лукреция.
Изабель кивнула и вышла из кухни. В коридоре она задержалась на секунду, прислушиваясь. Тишина. Только где-то внизу, под окнами, проехала машина. Она прошла в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать, обхватив колени руками.
---
Лукреция убрала со стола, вымыла тарелки, протёрла столешницу. Всё делала спокойно, размеренно, как будто это был ритуал. Потом прошла в свою комнату и открыла шкаф.
Она знала, что Виталий придёт ровно в семь. Так они договаривались ещё вчера, когда созванивались по телефону. Он вёл дело, которое касалось их университета, и Лукреция помогала ему с документами — подрабатывала, собирала материалы, училась работать в поле. Это была её первая серьёзная практика, и она относилась к ней со всей строгостью, на которую была способна.
Надела тёмно-синюю водолазку, строгие брюки, волосы собрала в гладкий пучок. Критически осмотрела себя в зеркале. Лукреция Россо должна выглядеть безупречно — это было правило, которое она усвоила ещё в детстве. Фамилия обязывает.
Она спустилась в гостиную, села в кресло, взяла папку с документами. Ждала.
Ровно в семь раздался звонок в дверь. Короткий, уверенный.
Лукреция встала, поправила водолазку, прошла в прихожую. Посмотрела в глазок. Виталий стоял на площадке, и рядом с ним...
Она открыла дверь.
Виталий был в своём обычном виде: тёмный свитер, джинсы, куртка-кожанка, которую он не снимал даже в помещении. Высокий, с цепким взглядом оперативника. Ему было двадцать четыре, но выглядел он старше — жизнь сделала своё дело.
Но Лукреция смотрела не на него. Рядом стояла девушка.
Невысокая, чуть ниже Виталия. Стрижка пикси — коротко, дерзко, открывая тонкую шею и острые скулы. Волосы рыжие, настоящие, не крашеные — такой цвет бывает только у природы, когда она в хорошем настроении. На ней была простая чёрная водолазка, джинсы, кроссовки. В руках — маленькая сумка через плечо.
Девушка смотрела на Лукрецию с открытым, почти детским любопытством, но в глазах чувствовалась тревога. Она знала, куда пришла. Знала, кто перед ней. Знала, что фамилия Россо в этом городе значит не просто «богатая семья».
— Привет, — сказал Виталий, чуть улыбнувшись. — Не опоздал?
— Ты всегда вовремя, — ответила Лукреция, но взгляд её был прикован к девушке. — Витя, кто это?
Виталий переступил с ноги на ногу — единственный жест, который выдавал его неловкость.
— Это... — он посмотрел на девушку, та шагнула чуть вперёд. — Это Умка. Моя девушка.
Лукреция подняла бровь. Один короткий жест, который она унаследовала от отца — когда он был недоволен, когда не ожидал, когда что-то шло не по плану.
— Девушка, — повторила она.
— Я понимаю, — быстро сказал Виталий. — Мы договаривались, что я приду один, но... Умка хотела познакомиться. И мне показалось, что вам стоит познакомиться. Учитывая обстоятельства.
— Какие обстоятельства? — голос Лукреции был спокоен, но в нём появилась металлическая нотка.
— Я... — Умка сделала шаг вперёд, и её голос оказался неожиданно звонким, чистым, с лёгкой хрипотцой. — Здравствуйте. Лукреция, да? Я знаю, что вы меня не ждали. И знаю, что это неудобно. Но я... я хотела познакомиться. Потому что Витя много о вас рассказывает. И потому что...
Она запнулась, и Лукреция заметила, как побелели её костяшки на ремне сумки.
— Потому что? — спросила Лукреция.
— Потому что я знаю, кто вы, — сказала Умка, глядя прямо в глаза. — И я знаю, какая у вас семья. И я... я просто хотела, чтобы вы знали: я не из тех, кто использует людей. Я пришла познакомиться. Честно.
В прихожей повисла тишина. Виталий стоял, не двигаясь, и Лукреция видела, как напряжены его плечи. Он переживал. Не за себя — за неё. За Умку.
Лукреция посмотрела на девушку ещё раз. Короткая стрижка, рыжие волосы, открытый взгляд. Держится прямо, не сутулится, но пальцы всё ещё сжимают сумку. Чувствует себя не в своей тарелке, но не отступает.
— Проходите, — сказала Лукреция, отступая в сторону.
Она сказала это так, будто приглашала коллегу на рабочую встречу — ровно, спокойно, без лишних эмоций. Но для Виталия и Умки это было приглашением.
Они вошли в квартиру, и Лукреция закрыла за ними дверь.
Умка остановилась в прихожей и замерла, оглядываясь. Квартира Россо была огромной: высокие потолки, лепнина на стенах, дорогая мебель, хрусталь в шкафах, ковры ручной работы на полу. Здесь было всё, что говорило о деньгах, статусе, власти. Умка, видимо, не привыкла к таким домам — она осматривалась с осторожностью, как человек, который боится что-то задеть или испортить.
— Раздевайтесь, — сказала Лукреция, показывая на вешалку. — Виталий, документы на столе.
— Спасибо, — сказал Виталий, снимая куртку.
Умка тоже сняла свою куртку — простую, недорогую, но аккуратную. Повесила на вешалку, поправила водолазку. Встала рядом с Виталием, но не вплотную, держась чуть позади.
— Проходите в гостиную, — Лукреция развернулась и пошла вперёд.
Они шли за ней по длинному коридору, мимо закрытых дверей, мимо огромных зеркал в тяжёлых рамах, мимо картин, которые Умка рассматривала с неподдельным интересом. Лукреция чувствовала её взгляд на своей спине — изучающий, немного испуганный, но живой.
В гостиной она указала на кресла.
— Садитесь. Виталий, мы начнём с дела, а потом... — она бросила взгляд на Умку, — потом поговорим.
— Хорошо, — кивнул Виталий.
Умка села в кресло, аккуратно положив сумку на колени. Она старалась занимать как можно меньше места, будто боялась, что её присутствие уже слишком. Лукреция заметила это и, сама того не ожидая, почувствовала что-то вроде уважения.
Девушка не лезла, не пыталась казаться своей, не строила из себя важную. Она просто была здесь. И ждала.
— Чай? — спросила Лукреция.
— Да, — одновременно сказали Виталий и Умка, потом переглянулись, и Умка смущённо улыбнулась.
— Сейчас принесу, — сказала Лукреция и вышла.
На кухне она задержалась на минуту, наливая чай в три чашки. Поставила на поднос, добавила сахарницу, печенье. Всё делала автоматически, но в голове крутилось одно: «У него появилась девушка. И он привёл её в наш дом».
Она вернулась в гостиную, поставила поднос на стол. Виталий уже раскрыл папку с документами, Умка смотрела на него с таким вниманием, будто от этого зависела её жизнь.
— Я на кухне, если что, — тихо сказала Умка, делая движение встать.
— Сидите, — сказала Лукреция, и в её голосе прозвучало что-то, чего она сама не ожидала — мягкость. — Вы гостья. Пейте чай.
Умка посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло удивление. Потом лёгкая, едва заметная улыбка.
— Спасибо, — сказала она и взяла чашку.
Лукреция села напротив, взяла свою чашку, и на секунду их взгляды встретились. В глазах рыжей девушки не было страха — было что-то другое. Твёрдость. Решимость. И ещё что-то, что Лукреция не смогла определить.
Она опустила взгляд в папку.
— Витя, давай по делу.
Виталий кивнул, пододвинулся ближе. Умка откинулась в кресле, прихлёбывая чай, и смотрела, как они работают — два человека, которые умели держать лицо. Но в её глазах всё ещё жила та самая настороженность, которая появляется, когда ты знаешь, что находишься не на своём месте, но решил остаться.
В гостиной было тихо. Только шуршали бумаги, и за окном, где-то далеко, гудели машины. А в соседней комнате, закрыв дверь, сидела Изабель и смотрела в потолок, думая о чёрных машинах, о ромашках, о том, что эта неделя будет долгой.