Глава 6.
Хрущёвка на окраине Владимира встречала запахами старого дерева, капустного супа и дешёвого табака. Стены помнили всё: детский смех, ссоры, тихие разговоры на кухне, когда дети уже спали, и тот самый страх, который поселился здесь с тех пор, как старший сын стал тем, кем стал.
Петя открыл дверь ключом, вошёл в прихожую. Тесно. Темно. В коридоре пахло мамиными пирожками — Флора Борисовна сегодня готовила, значит, будет семейный ужин. Он скинул куртку, повесил на крючок, сунул пистолет за пояс, прикрыв футболкой. Дома. Можно на секунду выдохнуть.
Из кухни доносились голоса.
— Я тебе говорю, Виталий, это не твоё дело, — голос Юры, напряжённый, срывающийся на шипение.
— Моё, — ответил другой, спокойный, твёрдый. — Потому что я вижу, куда ты катишься. И я не хочу, чтобы ты повторил судьбу...
— Не надо, — перебил Юра.
Петя замер у двери, прислушиваясь. Виталий. Опять этот мент припёрся. Вечно он тут, вечно втирает Юре про «правильную жизнь», про закон, про то, как надо. Будто сам знает, как надо. Будто его право — учить.
— Мальчики, — голос Флоры Борисовны прозвучал из кухни, усталый, но твёрдый. — Хватит спорить. Садитесь есть.
Петя вошёл.
В кухне было тесно, как всегда. Стол накрыт клеёнкой, на плите дымится кастрюля с супом, на тарелке — горка пирожков. Флора Борисовна стояла у плиты, разливала по тарелкам. Юра сидел, сжав кулаки, его лицо было красным. Напротив — Виталий. В своём свитере, с аккуратным пробором в волосах, с цепкими глазами, которые всё замечали. Он был здесь чужим. И знал это.
— Петя, — Флора Борисовна обернулась. — Садись.
— Я не голоден, — сказал Петя, но сел. Не потому, что хотел есть. Потому что не хотел оставлять Юру наедине с этим ментом.
— Тогда хоть посиди, — мать поставила перед ним тарелку, и он понял: спорить бесполезно.
В кухне повисла тишина. Только ложки стучали о тарелки, только Флора Борисовна иногда вздыхала, переводя взгляд с одного сына на другого. Руслан сидел в углу, молчал, ел быстро, стараясь не поднимать глаз. Он давно научился быть незаметным, когда старшие начинали свои игры.
— Витя, — Флора Борисовна нарушила молчание. — Ты будешь пирожок?
— Спасибо, Флора Борисовна, не откажусь, — Виталий взял пирожок, откусил.
Петя смотрел на него, не отрываясь. Взгляд тяжелый, холодный. Виталий чувствовал его, но не поднимал глаз. Жевал пирожок, делал вид, что всё нормально.
— Юра, — сказала мать, — передай хлеб.
Юра молча подвинул хлебницу. Его руки дрожали. Петя заметил это. Заметил, как брат сжимает пальцы, как избегает смотреть на него. И внутри что-то сжалось. Злость. Боль. Непонятная, глухая, которая копилась месяцами.
— Как дела на работе? — спросила Флора Борисовна у Виталия, пытаясь разрядить обстановку.
— Нормально, — ответил тот. — Много работы. В городе неспокойно.
— Всегда неспокойно, — сказала мать, и её голос дрогнул.
— В последнее время особенно, — Виталий бросил быстрый взгляд на Петю. — Много шума. Много стрельбы. Люди гибнут.
— Люди всегда гибнут, — Петя поднял глаза. — Вопрос — зачем.
В кухне стало тихо. Флора Борисовна замерла с ложкой в руке. Юра сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— Петя, — голос матери стал строже. — Не надо.
— Что не надо? — он повернулся к ней. — Сказать правду? Что он тут делает? Зачем он приходит в наш дом, учит Юру, как жить, а сам...
— А сам что? — Виталий отложил пирожок, посмотрел прямо на Петю. — Сам пытаюсь делать свою работу. Честно. Без крови. Без того, что ты творишь.
— Что я творю? — Петя подался вперёд. — Я защищаю своё. Я делаю то, что должен.
— Ты убиваешь, — тихо сказал Виталий.
Слова повисли в воздухе, как нож. Флора Борисовна закрыла глаза. Юра отвернулся. Руслан замер с ложкой у рта.
Петя медленно встал.
— Спасибо за ужин, мам, — сказал он, не глядя на неё. — Я на улицу.
— Петя... — начала она.
Но он уже вышел. В коридоре надел куртку, нащупал за поясом пистолет. Холодный металл успокаивал. Всегда успокаивал.
Хлопнула входная дверь.
---
На улице было темно. Фонари горели через один, двор был пуст, только редкие машины проезжали по шоссе. Петя сел в свою «Волгу», завёл двигатель. Не поехал. Сидел, сжимая руль, и смотрел на подъезд, откуда через несколько минут вышел Виталий.
Петя знал его давно. Ещё с тех пор, когда сам был другим. Когда в больнице лежал, после того, как... после того, как хотел всё закончить. Тогда Виталий был рядом. Не как мент, а как человек. Он тогда сказал: «Живи. Всё наладится». Глупость. Ничего не наладилось. Только стало хуже.
Потом появилась Умка. Рыжая, острая на язык, с вечно своими фотографиями. Она спасла его тогда. Просто подошла, села рядом и сказала: «Не надо. Не сейчас». Она не боялась. Смотрела прямо в глаза, и в её взгляде не было страха. Только что-то тёплое, что он давно забыл.
Он помогал ей с альбомом. С фотографиями, которые она собирал — братки, разборки, жизнь, которую он выбрал. Она говорила, что это искусство. Что в этом есть что-то настоящее. Он тогда поверил. Думал, что она понимает. Думал, что она с ним.
А потом узнал, что она с Виталием. С этим ментом. С тем, кто учит Юру «правильной жизни». С тем, кто приходит в их дом и смотрит на Петю, как на прокажённого.
Предательство. Всё вокруг было предательством.
Петя достал телефон. Набрал номер.
— Алло? — голос Виталия был спокойным, будто ничего не случилось.
— Садись в машину, — сказал Петя. — Проехаться надо.
— Поздно уже, — ответил Виталий.
— Садись, — повторил Петя и сбросил вызов.
Через минуту дверца открылась. Виталий сел на пассажирское сиденье, пристегнулся. Спокойный. Уверенный. Будто ничего не боялся.
— Куда поедем? — спросил он.
— Поговорить, — Петя вывел машину со двора.
Они ехали молча. Город спал, только редкие огни мелькали за окнами, да светофоры мигали жёлтым. Петя вёл машину быстрее, чем нужно, но Виталий не делал замечаний. Сидел, смотрел в окно, молчал.
Петя свернул на пустырь за гаражами. Место, где обычно решали вопросы. Темно, глухо, никто не услышит. Заглушил двигатель, выключил фары. Они вышли.
— Зачем привёз? — спросил Виталий, не глядя на него.
— Ты зачем к брату ходишь? — Петя повернулся к нему. — Зачем лезешь в нашу семью?
— Я пытаюсь помочь, — Виталий посмотрел на него. — Юра не должен идти по твоему пути.
— По моему пути? — Петя усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — А какой у меня путь? Ты знаешь?
— Знаю, — Виталий сказал это спокойно, глядя прямо в глаза. — Я знаю про ту видеозапись. Про разборки. Про твоих людей, которые работают с ментами. Всё знаю.
Петя замер.
— Что? — переспросил он.
— У меня есть запись, — Виталий говорил ровно, будто обсуждал погоду. — Там всё: кто, когда, сколько. Если это всплывёт — твоей группировке конец. И тебе конец.
Петя смотрел на него, и внутри всё закипало. Страх. Злость. Паранойя, которая жила в нём последние месяцы, вдруг вырвалась наружу, заполняя всё сознание.
— Ты... — начал он.
— Я не собираюсь это сливать, — перебил Виталий. — Пока. Но если ты не остановишься, если Юра вляпается в твои дела — я это сделаю. Ради него. Ради вашей семьи.
— Ради семьи? — Петя почувствовал, как голос срывается на хрип. — Ты чужой. Ты всегда был чужим. Пришёл, влез, отобрал Умку, теперь брата забираешь...
— Умка сама сделала свой выбор, — спокойно сказал Виталий. — И Юра тоже. Он хочет нормальной жизни. А ты...
— А я что? — Петя схватил его за плечо. — Я что, по-твоему?
— Ты болен, — сказал Виталий, не отводя взгляда. — Ты не видишь, что творишь. Ты убиваешь людей, ломаешь судьбы, разрушаешь всё вокруг. И ради чего? Ради денег? Ради власти? Ты сам не знаешь.
— Заткнись, — прошипел Петя.
— Не заставлю себя заткнуться, — Виталий не двинулся с места, не попытался вырваться. — Ты можешь сделать что хочешь, но правда останется правдой. Ты — убийца. И ты это знаешь.
— Я сказал, заткнись! — Петя выхватил пистолет.
На улице стало тихо. Только дыхание — тяжёлое, прерывистое — и где-то далеко лай собак.
Виталий посмотрел на пистолет, потом на Петю. Его лицо не изменилось. Ни страха, ни паники. Только усталость.
— Ты правда это сделаешь? — спросил он тихо.
— А ты думаешь, нет? — Петя усмехнулся, и в усмешке была боль.
— Я думаю, что ты не тот, кем себя считаешь, — Виталий смотрел ему в глаза. — Ты не псих. Ты просто запутался. И если ты это сделаешь — ты никогда не сможешь вернуться. Понимаешь?
— Я уже не вернусь, — сказал Петя, и в его голосе не было злости. Была только пустота. — С того дня, как я взял в руки оружие, я уже не вернусь.
— Не поздно, — Виталий посмотрел снова на его руку, сжимающую пистолет. — Ещё не поздно.
Петя смотрел на эту руку. На человека, который спас его. И который теперь должен умереть.
— Поздно, — прошептал он.
И нажал на спуск.
Выстрел прозвучал оглушительно. Виталий дёрнулся, его голова мотнулась назад, и он замер. Глаза остались открытыми. В них всё ещё было спокойствие.
Петя смотрел на него. Секунду. Две. Три.
Потом опустил пистолет. Руки не дрожали. Внутри было пусто. Совсем пусто, как в заброшенном доме, из которого вынесли всю мебель.
Потом вернулся в машину. Сел за руль. Посмотрел на пустое пассажирское сиденье.
— Ничего личного, — сказал он вслух. Голос был чужим.
Завёл двигатель, выехал на дорогу. В зеркале заднего вида мелькнули гаражи, пустырь, чёрная пустота. Петя не смотрел. Он знал, что если обернётся — не сможет уехать.
---
А в это время, на другом конце города, в тёплой шоколадной квартире на пятом этаже, Изабель лежала в темноте и смотрела в потолок.
Сон не шёл. Мысли крутились, как в балете — бесконечное фуэте, от которого кружится голова, но нельзя остановиться. Голова болела. Глухо, ноюще, как будто кто-то сжал виски тисками.
Она поднялась, накинула халат и вышла в коридор. В квартире было тихо — мама с папой спали, Лука ещё не вернулся или уже вернулся и затих в своей комнате. Только часы на стене тикали, отсчитывая ночь.
Она прошла на кухню, чтобы взять таблетку, но на полпути остановилась.
Из комнаты Лукреции доносился звук. Тихий. Сдавленный.
Плач.
Изабель замерла. Сердце ёкнуло. Лукреция никогда не плакала. Никогда. Даже когда у них умерла бабушка, даже когда рассталась с тем парнем, даже когда... она всегда держалась. Спина прямая, лицо спокойное, голос твёрдый. Лукреция — скала. Лукреция — будущий прокурор. Лукреция не плачет.
Но сейчас она плакала.
Изабель подошла к двери, тихо постучала. Никто не ответил. Она приоткрыла дверь, заглянула.
Русая сидела на кровати, обхватив колени руками. Её лицо было мокрым от слёз, волосы растрепались, она выглядела маленькой и беззащитной. Никогда такой. Никогда.
— Лукреция... — тихо сказала Изабель.
Та быстро вытерла лицо, поправила волосы, но было поздно. Изабель уже всё видела.
— Всё нормально, — сказала Лукреция, но голос дрожал. — Иди спать.
Изабель не ушла. Она закрыла дверь, подошла к кровати и села рядом. Не спрашивая, не пытаясь утешить словами — просто села, обняла сестру и прижалась к ней.
Лукреция вздрогнула, замерла на секунду, а потом её плечи затряслись, и она разрыдалась. Громко, навзрыд, как в детстве, когда она упала с велосипеда и разбила коленку, и Изабель, маленькая, пятилетняя, подошла и сказала: «Не плачь, я тебе поцелую, и всё пройдёт».
Сейчас она не говорила. Просто обнимала, чувствуя, как слёзы сестры падают ей на плечо, как дрожит её тело, как она пытается успокоиться и не может.
— Я здесь, — тихо сказала Изабель. — Я рядом.
Через несколько минут Лукреция начала успокаиваться. Дыхание стало ровнее, плечи перестали трястись. Она отстранилась, вытерла лицо рукавом.
— Прости, — сказала она хрипло. — Глупо получилось.
— Не глупо, — Изабель взяла её за руку. — Что случилось?
Лукреция покачала головой.
— Ничего. Я просто... устала.
— Лукреция, — Изабель сжала её руку. — Не надо врать. Я же вижу.
Сестра молчала долго. Смотрела в окно, где за стеклом темнело мартовское небо, и её лицо было бледным, осунувшимся.
— Мне кажется, — начала она тихо, — что вот-вот случится что-то плохое. Что-то, что я не могу остановить. Я чувствую это всем телом. Каждый день. Каждую ночь.
Изабель молчала, слушая.
— Я пытаюсь держаться, — продолжала Лукреция. — Я работаю, я учусь, я слежу за тобой, за Лукой, за домом. Но внутри... внутри я чувствую, что всё рушится. Что я ничего не могу контролировать. Что я... — её голос снова дрогнул. — Что я не справляюсь.
— Ты справляешься, — твёрдо сказала Изабель. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю.
— Я не хочу быть сильной, — прошептала Лукреция. — Я хочу, чтобы всё было нормально. Чтобы мы были просто семьёй. Чтобы папа не уезжал по ночам, чтобы Лука не пропадал неизвестно где, чтобы ты... чтобы ты была просто девочкой, а не балериной, на которой держится надежда всей семьи.
Изабель почувствовала, как к горлу подступил комок. Она не плакала. Не сейчас. Сейчас она должна быть сильной для сестры.
— Всё будет хорошо, — сказала она, хотя сама в это не верила. — Мы справимся.
Лукреция посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Ты так похожа на маму, — сказала она. — Когда она была молодой. Такая же светлая. Такая же упрямая.
— Я похожа на тебя, — возразила Изабель. — Ты моя старшая сестра. Я всегда хотела быть как ты.
Лукреция слабо улыбнулась.
— Не надо быть как я. Будь лучше.
— Я буду как ты, — упрямо сказала Изабель. — И буду лучше. Договорились?
— Договорились, — Лукреция сжала её руку.
Изабель встала.
— Я сейчас принесу воды. Лимонной. Ты же любишь.
— Не надо...
— Надо, — Изабель уже выходила из комнаты.
На кухне она налила в кружку лимонной воды из графина, взяла таблетку для себя — голова всё ещё болела — и вернулась. Лукреция сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в окно. Изабель поставила кружку на тумбочку, села рядом.
— Пей, — сказала она.
Лукреция послушно взяла кружку, отпила. Изабель проглотила таблетку, чувствуя, как головная боль начинает отступать.
Они сидели рядом, молчали, смотрели в окно. Внизу, где-то далеко, проехала машина, мелькнули фары и скрылись.
— Иди спать, — сказала Лукреция через несколько минут. — Завтра у тебя сложная тренировка. Нельзя не высыпаться.
— А ты?
— Я тоже лягу. Обещаю.
— Точно?
— Точно.
Изабель посмотрела на неё, ища в глазах сестры что-то, что могло бы её успокоить. Лукреция улыбнулась — слабо, но искренне.
— Иди, — повторила она.
Изабель встала, поцеловала сестру в щёку и вышла. В коридоре она задержалась на секунду, прислушиваясь. За дверью было тихо. Только тикали часы.
Она вернулась в свою комнату, легла в кровать, укрылась одеялом. Голова всё ещё ныла, но таблетка начала действовать, и боль медленно отступала. Она смотрела в потолок, на котором дрожали блики уличных фонарей, и думала.
О Лукреции, которая плакала впервые за много лет. О Луке, который уходил и не говорил куда. О чёрных машинах, которые всё чаще появлялись в городе. О парне с тёмными волосами, который смотрел на неё так, будто видел что-то, чего не видели другие.
Она закрыла глаза.
Уснула быстро. И во сне ей снилось что-то тёплое, светлое, чего она не могла вспомнить утром. Что-то, что обещало, что завтра будет лучше. Даже если это было неправдой.