15
Дверь захлопнулась. В квартире воцарилась та самая звенящая тишина, которая бывает только после бури. Валера медленно повернулся ко мне. В его глазах больше не было того пацанского задора, с которым он подкалывал Зиму. Там осталась только темная, густая нежность, смешанная с опасным азартом.
Я обернулась к нему. Он был чертовски притягателен в этой облегающей черной футболке, чуть хмельной, с дерзкой ухмылкой на губах. Сейчас мне хотелось его как никогда.
— Валер, мужчины вроде исполняют обещания... — прошептала я, чувствуя, как дрожит собственный голос.
Я медленно, не сводя с него взгляда, сняла свои черные кружевные трусики и отбросила их в сторону.
— Или мне придется снять это платье самой? Так не интересно...
Его зеленые глаза потемнели, стали томными, взгляд мгновенно изменился. Он молча сорвал с себя футболку, и я не смогла отвести глаз от его рельефного тела. Низ живота предательски заныл от желания.
Одним резким движением Валера подхватил меня, бросил на кровать и навис сверху. Я впилась ногтями в его спину, оставляя глубокие царапины, пока он срывал с меня платье. Ткань затрещала, обнажая мою кожу. Лифчик полетел следом. Его губы обжигали, он спускался всё ниже, играя с моими сосками, облизывая их, пока я громко стонала, выгибаясь под ним. Все мои мечты, все скрытые фантазии за эти пять лет наконец-то стали реальностью.
Я чувствовала, как внутри всё плавится. Когда Валера начал снимать штаны, я уже была на пределе, изнывая от жажды почувствовать его в себе. Я облизнула губы, глядя на него, и в какой-то момент во мне проснулась дремавшая сила.
Я резко толкнула его, опрокидывая на спину, и сама оказалась сверху.
— А сейчас доминировать буду я, — выдохнула я ему в губы.
Я медленно насаживалась на него, чувствуя каждое движение, заполняя ту пустоту, что выжигала меня годами. Я стонала громко, надрывно, не заботясь о соседях и приличиях. Валера тяжело дышал, его руки впились в мои бедра, направляя и удерживая.
Мы двигались в едином ритме, и это было похоже на танец на краю пропасти. Каждый толчок вымывал из памяти холодную спальню особняка, брезгливые касания Николая и бесконечные ночи одиночества. Здесь, в этой душной квартире, под звуки нашего тяжелого дыхания, я наконец-то возвращала себе свое тело. Оно больше не принадлежало «статусу» — оно принадлежало мужчине, которого я любила до безумия.
Валера резко перехватил инициативу, перевернув меня под себя, и ускорился. Его движения были рваными, жадными, будто он хотел оставить на мне невидимое клеймо, чтобы ни один другой человек больше не посмел ко мне прикоснуться.
— Моя... — рычал он, вжимаясь в мои губы. — Только моя, слышишь?
Я не могла ответить, только кивала, захлебываясь в удовольствии. Когда финал накрыл нас обоих ослепительной вспышкой, я прижалась к нему так крепко, словно пыталась слиться с его кожей.
Мы долго лежали в темноте, не разнимая объятий. Его сердце под моим ухом постепенно замедляло бег. В открытое окно врывался прохладный ночной воздух, но нам было жарко.
— Уля, — Валера поцеловал меня в висок. — Ты понимаешь, что теперь пути назад нет? После этой ночи я тебя ни одному черту не отдам. Даже если придется сравнять этот город с землей.
Я подняла на него взгляд. Мои волосы были спутаны, губы опухли от поцелуев, но я чувствовала себя самой красивой женщиной в мире.
Я смотрела на него, тяжело дыша, и чувствовала, как во мне просыпается какая-то первобытная жадность. Мне было мало просто быть с ним — я хотела пометить его, оставить след, который не смоет никакая вода и не скроет ни один воротник. Чтобы каждое утро, глядя в зеркало, он видел напоминание о том, что я вернулась. И что я — его единственное проклятие и спасение.
Я притянула его за шею к себе, заставляя склониться ниже. Мои пальцы зарылись в его короткие волосы, а губы прижались к горячей, пульсирующей коже прямо под челюстью.
— Уля... — хрипло выдохнул он, когда я впервые резко и глубоко впилась в его плоть.
Я не отвечала. Я медленно переходила от одного участка кожи к другому, оставляя багровые, яркие отметины. Один за другим. На шее, за ухом, у самого ключичного сгиба. Я кусала его, тут же зализывая ранки, и снова впивалась губами, вытягивая из него стоны, которые он пытался сдержать.
Валера закинул голову назад, его кадык судорожно дернулся. Его руки сжали мои талию так сильно, что завтра там точно будут синяки, но мне было плевать.
— Хочешь, чтобы все видели? — прорычал он, перехватывая мой взгляд. В его глазах полыхало опасное пламя. — Хочешь, чтобы завтра пацаны спрашивали, кто это меня так отделал?
— Хочу, чтобы ты помнил каждый дюйм моего тела, когда завтра наденешь свою куртку, — прошептала я, оставляя последний, самый заметный засос прямо на видном месте. — Пусть знают, Валер. Пусть знают, что ты принадлежишь мне. Так же, как я — тебе.
Он перехватил мои запястья, прижимая их к подушке, и посмотрел на свою шею в отражении окна, а потом снова на меня. На его губах заиграла та самая кривая, хищная ухмылка.
— Ну, госпожа Ульяна... — он наклонился к моему уху, обжигая его дыханием. — Теперь мне точно придется убить любого, кто посмеет косо на меня посмотреть. Ты меня не просто пометила. Ты меня заживо сожгла.
Он снова накрыл мои губы своими, и эта новая волна страсти была еще более яростной. Теперь на его шее красовались мои «метки» — неоспоримое доказательство того, что пять лет разлуки закончились здесь и сейчас. Николай мог владеть документами на мою жизнь, но Валера теперь носил на себе клеймо моей любви, которое не вытравить никаким временем.
Утро
Солнце уже вовсю заливало кухню, превращая пар от чайника в золотистый туман. Я сидела на краю стола в его огромной футболке, которая едва прикрывала бедра, и чувствовала себя так, словно наконец-то вернулась домой после долгого изгнания.
Валера стоял между моих колен, его ладони покоились на моих бедрах, медленно поглаживая кожу. Он не сводил с меня глаз — таких глубоких и потемневших от нежности, что у меня перехватывало дыхание. Я потянулась к нему, обнимая ногами его торс и притягивая ближе, к самому сердцу.
Когда наши губы встретились в ленивом, тягучем поцелуе, я невольно коснулась пальцами его шеи. Он шикнул и чуть отстранился, криво усмехнувшись.
— Ты меня вчера совсем не жалела, Уль, — хрипло произнес он, кивая в сторону зеркала в прихожей.
Я взглянула на него внимательнее. В утреннем свете всё выглядело еще более вызывающе: вся шея Валера была покрыта густыми, яркими сине-багровыми отметинами. Мои вчерашние «метки» расцвели на его коже, как клеймо, которое невозможно было скрыть. На фоне его бледной кожи эти засосы смотрелись почти агрессивно — как свидетельство того, что эта ночь была не просто страстью, а настоящим безумием.
— Зато теперь все будут знать, чья это территория, — прошептала я, снова прижимаясь к его губам.
— Знать-то будут, — Валера перехватил мои ладони, переплетая свои пальцы с моими. — Только Зима точно решит, что ты меня пытала, чтобы узнать коды от сейфа. У него ж фантазия богатая, картавить начнет от шока в три раза сильнее.
Я рассмеялась, утыкаясь носом в его плечо. В этот момент нам действительно казалось, что мы — просто двое влюбленных в тихой квартире. Запах жарящегося теста, тепло его тела, тихий гул холодильника — всё это было таким простым и настоящим.
— Знаешь, — Валера вдруг стал серьезным, он прижался своим лбом к моему, — я ведь пять лет каждое утро представлял, как проснусь и увижу тебя на своей кухне. В своей одежде. Пахнущую не французскими духами Николая, а домом. Моим домом.
Я зажмурилась, глотая подступившие слезы счастья.
— Теперь так и будет, Валер. Всегда.
Он подхватил меня под бедра, чуть приподняв на столе, и мы снова утонули в поцелуе — долгом, сладком, обещающем, что эта кухня станет началом нашей новой, честной жизни.
Но всё хорошее когда-то заканчивается. Думаю, заканчивается потому, что мы сами этого хотим.
Идиллия в квартире Валеры рассыпалась в прах, когда «девятка» Зимы затормозила у кованых ворот особняка. Лариса, притихшая и бледная, шла рядом со мной. На мне была футболка Валеры и его шорты — нелепый, кричащий наряд, который в этом доме выглядел как чистосердечное признание.
Мы с Ларисой вошли в холл. Я выглядела чужой в этом стерильном богатстве. Лариса, шедшая впереди, прятала глаза — она сидела на переднем сиденье «девятки», и Николай, стоявший у окна, видел это слишком отчетливо.
Николай медленно повернулся. Его пиджак был перекинут через кресло, рубашка расстегнута на пару пуговиц. Рядом, словно преданная тень, стояла свекровь, теть Лена, сжимая в руках четки. Василий, мой свекор, тоже был здесь, застыв у окна со своей обычной суровостью — защищать меня в этом доме было некому как и всегда.
— Раньше вернулся, — голос Николая был тихим, и от этого становилось по-настоящему страшно. — А дома — пусто. Только мать шепчет, что невестка с подружкой по ночам где-то хвосты заносят.
Теть Лена сделала шаг вперед, ее голос дрожал от праведного гнева:
— Посмотри на неё, Коленька! Посмотри на этот срам! Ушла в платье, вернулась в мужских обносках. Где ты была, дрянь? В какой подворотне тебя так обрядили?
— И ты, рыжая... — процедил он Ларисе. — Я видел, как ты выходила. Сидела спереди, рядом с водителем, как дешевая подстилка. Вы что, решили, что пока я в Москве, можно из моего дома притон устроить? С какими шестерками вы шлялись?!
Он резко шагнул ко мне. Лариса попыталась что-то пискнуть, но Николай грубо оттолкнул её в сторону:
— Пошла вон!
Он мертвой хваткой вцепился в мое плечо. Пальцы вонзились в кожу через тонкую ткань футболки. Он потащил меня вверх по лестнице, и я едва успевала переставлять ноги. Теть Лена и Василий проводили нас холодными взглядами — в этом доме не было места жалости.
— В комнату! — он вышиб дверь спальни и с такой силой толкнул меня, что я пролетела через всю комнату и с криком рухнула на пол.
Николай запер дверь на ключ. Его лицо было багровым.
— Чьи это шмотки?! — он наотмашь ударил меня по лицу. Голова мотнулась, во рту мгновенно разлился металлический вкус крови. — Кто этот выродок, чье тряпье на тебе надето? Отвечай!
Я попыталась подняться, но он нанес новый удар, втаптывая меня в пол.
— Ты думала, я не узнаю? — он схватил меня за волосы, задирая мою голову назад. — Слушай меня внимательно, дрянь. Если я хоть что-то узнаю... Хоть одно имя... Твой отец сгниет в тюрьме. Я лично позабочусь, чтобы его упекли в камеру к смертникам. Он будет умолять меня на коленях, захлебываясь в слезах, чтобы я его просто пристрелил. Ты этого хочешь? Чтобы он сдох из-за того, что его дочь — обычная дрянь?
Он снова толкнул меня, я ударилась плечом о край кровати.
— Дрянь. Сиди здесь и думай, — прошипел он, поправляя манжеты.
Скрежет замка прозвучал как выстрел. Я осталась лежала на полу в августовской духоте, чувствуя, как футболка Валеры пропитывается моей кровью. Внизу послышался шум — Николай начал «допрос» Ларисы.
Тишина в комнате стала вязкой, как августовский воздух перед грозой. Спустя бесконечные полчаса ключ в замке снова повернулся. Николай вошел медленно. Он уже успел снять пиджак, закатать рукава белоснежной рубашки и, кажется, смыть с рук мою кровь. Его лицо больше не было багровым — он нацепил свою привычную маску холодного, рассудительного хозяина жизни.
Он подошел к кровати, на краю которой я сидела, ссутулившись, и опустился на корточки прямо передо мной. Его рука, еще недавно сжимавшая мои волосы, теперь осторожно потянулась к моему лицу.
— Прости, Уля... — голос его звучал вкрадчиво, почти нежно, от чего по коже пробежал мороз. — Ты же знаешь, я вспыльчивый. Но ты сама меня довела. Зачем эти провокации? Зачем эти тряпки? Давай забудем это как страшный сон. Я куплю тебе любое платье, поедем в Париж, только не зли меня больше.
Я медленно подняла голову. Левая щека онемела и распухла, а во рту скопилась густая, соленая влага. Я чувствовала, как кровь пачкает зубы и стекает по подбородку на футболку Валеры.
Я посмотрела ему прямо в глаза — туда, где за напускным спокойствием все еще дрожало его уязвленное эго. И я улыбнулась. Это была страшная, окровавленная улыбка человека, которому больше нечего терять.
— Я тебе изменила, муженек, — прошептала я, и алая капля сорвалась с моей губы, падая прямо на его чистую рубашку.
Николай замер. Его пальцы у моего лица дрогнули.
— Я не просто «где-то была», — я оскалилась, наслаждаясь тем, как расширяются его зрачки. — Я была с мужчиной. С настоящим. И знаешь что? Я любила его каждую секунду нашей разлуки. И буду любить только одного. Всегда. А ты... ты просто декорация в моей жизни. Золотая клетка, которая наконец-то открылась.
Секунду в комнате стояла такая тишина, что было слышно жужжание мухи у окна. А потом Николай словно взорвался изнутри.
Он не просто разозлился — он озверел. Его лицо превратилось в маску первобытного хаоса. С утробным рыком он схватил меня за горло и буквально впечатал в спинку кровати.
— Тварь! — взвыл он, и этот звук не был похож на человеческий голос. — Ты сдохнешь! Ты сейчас же скажешь, кто это, или я буду снимать с тебя кожу живьем!
Он сорвал с пояса тяжелый кожаный ремень, и я увидела в его глазах то, чего боялась больше всего — полное отсутствие рассудка. Он больше не думал о репутации, об отце или о бизнесе. Он хотел уничтожать.
Удары посыпались градом, беспорядочные и яростные. Он крушил всё вокруг, швыряя меня из стороны в сторону, словно тряпичную куклу.
— Кто это?! Имя! Дай мне его имя! — орал он, теряя человеческий облик.