16
Я смотрела на него сквозь пелену слез и крови, но в моем взгляде не было ни капли страха. Каждый удар ремня, обжигавший кожу сквозь тонкую ткань футболки Валеры, только укреплял мою решимость. Боль была реальной, но она казалась ничем по сравнению с той тупой, многолетней болью, которую он причинял мне своей «любовью».
Николай замахнулся снова, тяжело дыша. Его белоснежная рубашка взмокла, а лицо превратилось в багровую маску ярости.
— Имя! — взвыл он, брызжа слюной. — Говори, с кем ты была, мразь! Кто тебя трогал?!
Я прислонилась затылком к холодной стене, чувствуя, как по шее стекает струйка пота, смешанная с кровью. Собрав последние силы, я выплюнула вязкую алую слюну прямо на его начищенные итальянские туфли и посмотрела ему в глаза с такой всепоглощающей ненавистью, что он на секунду замер.
— Да пошёл ты нахрен, Коля, — мой голос был хриплым, едва слышным, но в нем была сила, которой у меня не было все эти пять лет. — Пошёл ты со своими именами, со своими деньгами и со своей душной заботой. Ты забрал у меня пять лет жизни!
И тут что-то надломилось. Николай замер на полуслове, его рука с занесенным ремнем задрожала и медленно опустилась. Воздух в комнате будто выкачали насосом. Он посмотрел на меня — на мои разбитые губы, на синяки, которые уже начинали проступать на коже, и на футболку, запятнанную моей кровью.
Затем он медленно перевел взгляд на свои ладони. Они были в багровых пятнах. Его лицо в одно мгновение потеряло всякий цвет, став серым, как пепел. Его одержимость столкнулась с реальностью того, что он сотворил с женщиной, которую считал своей святыней.
— Уля... — его голос сорвался до неузнаваемого шепота. — Господи, Уля, что я сделал...
Он отбросил ремень в сторону, словно тот был раскаленным железом, и упал передо мной на колени. Его трясло. Он попытался дотянуться до моего лица, но я резко отпрянула, вжимаясь в стену.
— Прости меня... Прости, маленькая моя... — он начал лепетать, захлебываясь собственным раскаянием, которое выглядело еще страшнее его ярости. — Я не хотел, я просто... когда я услышал, что кто-то другой... я с ума сошел. Я ведь дышу тобой, ты же знаешь. Я всё исправлю, слышишь? Я врачей вызову, я на коленях буду ползать, только не смотри на меня так!
Он закрыл лицо руками и зарыдал — тяжело, надрывно, как загнанный зверь. Эта его внезапная слабость вызвала у меня только приступ тошноты.
— Уходи, Коля, — холодно произнесла я, вытирая тыльной стороной ладони рот. — Просто уйди.
Он поднял на меня глаза, полные боли и нездоровой мольбы, будто ждал, что я сейчас его пожалею. Но, увидев мою ледяную решимость, он медленно поднялся. Не сказав больше ни слова, он попятился к двери, всё еще глядя на свои окровавленные руки, и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Замок щелкнул — он всё еще не мог меня отпустить, даже в своем раскаянии.
Я заставила себя подняться. Сначала на колени, вскрикивая от резкой боли в ребрах, потом, цепляясь пальцами за край комода, встала на ноги. Весь мир качнулся, перед глазами поплыли черные пятна, но я упрямо побрела в ванную комнату.
Я включила свет. Лампа ударила по глазам, и я замерла перед зеркалом.
То, что я увидела, заставило мое сердце пропустить удар. Из отражения на меня смотрело чудовище. Мое лицо, которое Николай так любил называть «ангельским», было изуродовано. Под левым глазом уже наливался тяжелый, иссиня-черный фингал, мешая веку открыться полностью. Нижняя губа была разорвана и опухла так, что рот казался перекошенным. Под носом запеклась темная, почти черная корка крови, размазанная по щеке.
Я медленно стянула через голову огромную футболку Валеры. Она была в пятнах моей крови и пыли с ковра.
На белой коже, которая еще вчера горела от ласк, теперь «красовалась» совсем другая карта. Синяки были везде: багровые следы от пальцев на плечах, там, где он меня тряс, длинные, пунцовые полосы от ремня на бедрах и спине, желтоватые пятна на ребрах. Мое тело было превращено в один сплошной кровоподтек.
Я подошла к раковине и включила холодную воду. Дрожащими руками я попыталась смыть кровь, но как только коснулась разбитого лица, резкая боль прошила всё тело.
И тут меня прорвало.
Я вцепилась пальцами в края фаянсовой раковины так сильно, что побелели костяшки. Сначала это был просто тихий хрип, но через секунду я зарыдала — навзрыд, надрывно, захлебываясь слезами, которые обжигали разбитые раны. Я рыдала от унижения, от боли, от того, что эти пять лет моей жизни превратились в этот окровавленный фарс в ванной комнате.
Я смотрела на свои руки, на воду, окрашенную в розовый цвет, и не могла остановиться. В этих слезах выходила вся моя ненависть к Николаю, вся горечь по загубленной сестре и весь тот страх, который я прятала за маской покорной жены. Я согнулась пополам, упираясь лбом в холодный край раковины, и мои плечи сотрясались в беззвучных конвульсиях.
избитой.
Лежа в теплой воде, которая окрашивалась в едва заметный розовый цвет, я смотрела в потолок и задавала себе один и тот же вопрос: кто в этом мире вообще думает о том, каково мне? Кроме Валеры... никому я не нужна.
Марьяна, видит во мне лишь выгодную партию и возможность укрепить статус «достойной мачухи» в высшем обществе. Отец, Владимир, печется только о том, как бы прикрыть свою шкуру и не опозориться перед коллегами во власти. Для них я — не дочь, а разменная монета, дорогая вещь, которую удачно пристроили в семью Николая. Все думают только о себе. Так почему же я всё еще пытаюсь быть «хорошей»? Почему переживаю, как будет лучше отцу, если ему на меня плевать? Он и глазом не моргнет, узнав, что Коля превратил мою жизнь в ад, лишь бы его кресло в кабинете осталось на месте.
Этой ночью всё закончится. Я решила. Мы убежим с Ларисой, но сначала — документы. Без них я снова стану заложницей. Но больше всего меня душил страх: Валера. Он увидит меня такой — со сломанным лицом, с этим уродливым фингалом и телом, превращенным в карту побоев. Я чувствовала себя грязной, сломленной и до тошноты страшной. Мне хотелось кричать от бессилия, потому что даже в свой момент свободы я боялась увидеть жалость в глазах единственного человека, которого по-настоящему любила. Страшно быть нелюбимой, но еще страшнее быть увиденной такой... жалкой.
Ночь опустилась на город тяжелым душным покрывалом. В особняке воцарилась та самая зловещая тишина, когда даже стены, кажется, прислушиваются к твоему дыханию.
— Уля, пора... — Лариса коснулась моего плеча. Она была бледной, в темном спортивном костюме, глаза лихорадочно блестели.
Я кивнула. Ребра отозвались острой болью, когда я натягивала толстовку. Мы выскользнули из комнаты, стараясь не дышать. Документы лежали в кабинете Николая. Дверь была приоткрыта — оттуда доносился тяжелый запах перегара. Мой муж спал прямо в кресле, уронив голову на грудь, а на полу валялась пустая бутылка виски. Свекор, Василий, уснул внизу в гостиной, прикрывшись газетой — его тяжелый храп служил нам прикрытием.
Сердце колотилось в горле, когда я прокралась к сейфу за картиной. Пальцы дрожали, подбирая код. Щелчок! Я схватила свой паспорт и пачку денег. Теперь — бежать.
Мы миновали пост охраны в саду, пригибаясь к самой земле за кустами сирени. Охранники в каморке громко хохотали над чем-то в телевизоре. Мы перелезли через низкую часть забора, обдирая руки в кровь о ржавый металл. Спрыгнув на асфальт, мы не оглядывались. Мы бежали по ночным переулкам, задыхаясь от нехватки воздуха и страха, пока не оказались у знакомого подъезда.
Подъезд встретил нас запахом сырости и старой краски. Я поднималась по ступенькам, и каждый шаг давался с трудом — тело словно налилось свинцом. Лариса шла следом, поддерживая меня под локоть.
Вот она. Потертая дверь.
Я нажала на звонок. Один раз, коротко. Сердце замерло. За дверью послышались быстрые шаги, щелчок замка, и дверь распахнулась.
Валера стоял на пороге в одних домашних штанах, взъерошенный, с тревожным взглядом.
— Уля? Ты почему так... — начал он, но осекся.
Лампочка в коридоре тускло осветила моё лицо. Его зрачки расширились. Он увидел всё: заплывший глаз, разорванную, опухшую губу, багровые следы на шее.
— Господи... — выдохнул он, и этот звук был похож на стон раненого зверя.
Его лицо в секунду превратилось в каменную маску ужаса и ярости. Он протянул дрожащую руку, боясь даже коснуться моей щеки. Я увидела, как в его глазах блеснули слезы — настоящие, мужские слезы боли за меня. Ему было больно физически видеть меня такой.
— Это он... — прохрипел Валера, и его голос сорвался. — Он это сделал?
Я не выдержала. Глядя на него, на его чистую, искреннюю боль, я просто уткнулась ему в грудь и зарыдала так, как не рыдала никогда в жизни — громко, навзрыд, отдавая ему всю свою муку.
— Валера, забери меня... — всхлипывала я, пачкая его кожу своей кровью и слезами. — Я больше не могу туда возвращаться.
Он подхватил меня, буквально отрывая от пола, и прижал к себе так крепко, что я почувствовала, как бешено бьется его сердце.
— Клянусь, Уля... — прошептал он мне в волосы, и я почувствовала, как его трясет от сдерживаемой ярости. — Клянусь, он за это ответит. Живым он из этого города не уедет.
Тишина в квартире Валеры была нарушена коротким стуком в дверь. На пороге стоял Зима — взбудораженный, с бегающим взглядом, но стоило ему увидеть Ларису, как его напускная суровость мгновенно испарилась. Он молча шагнул к ней, и Лариса, забыв про всё на свете, уткнулась ему в плечо. В том, как он крепко прижал её к себе, и как она судорожно вцепилась в его кожанку, было столько невысказанной нежности, что стало ясно: эти двое окончательно и бесповоротно пропали друг в друге.
— Увози её, Зима, — хрипло бросил Валера. — Присмотри за ней.
Когда дверь за ними закрылась, Валера обернулся ко мне. Его взгляд, только что жесткий и холодный, потеплел, наполнившись такой густой любовью, от которой защемило в груди. Он бережно взял меня за руку и повел в ванную.
— Давай, маленькая... надо всё обработать, — тихо сказал он.
Я медленно стянула через голову толстовку, оставшись в одном белье. При свете лампы мои ребра, покрытые багрово-желтыми пятнами, выглядели пугающе. Валера шумно выдохнул, его челюсти сжались. Он достал тюбик с мазью и, сев на край ванны, притянул меня к себе.
Его пальцы, мозолистые и сильные, касались моей кожи с невероятной осторожностью. Он наносил прохладный крем на мои избитые бока, и я видела, как дрожат его руки. Он целовал каждый здоровый сантиметр моей кожи между синяками, словно пытаясь своим дыханием выжечь боль, оставленную Николаем.
— Прости, что не забрал тебя раньше... — шептал он, опускаясь на колени.
Его руки, всё еще испачканные кремом, мягко легли на мои бедра, разводя их в стороны. Я сидела на краю холодной раковины, чувствуя контраст между её фаянсовым холодом и обжигающим дыханием мужчины, которого ждала вечность.
Когда он прильнул к моему телу, я невольно вскрикнула, запрокидывая голову назад. Его губы были мягкими, но настойчивыми. Он не торопился. Сначала он обжигал дыханием нежную кожу внутренней стороны бедер, будто ставя невидимые печати. А затем его язык — горячий, властный и невероятно нежный — нашел ту самую точку, где сосредоточилась вся моя измученная женственность.
Он действовал жадно, словно пытался выпить мою боль, превращая её в чистое, концентрированное удовольствие. Его язык двигался медленными, глубокими мазками, то замирая, то ускоряясь в рваном, сводящем с ума ритме. Я чувствовала каждое его прикосновение: как он слегка прикусывал нежную плоть, тут же зализывая её, как кончик его языка проникал глубже, заставляя меня буквально плавиться в его руках.
Я вцепилась пальцами в его густые волосы, притягивая его ближе, желая раствориться в этом ощущении. Каждый его вдох, каждый влажный звук в тишине ванной отдавался во мне электрическим разрядом. Валера действовал так, будто хотел пометить меня изнутри, вытравить своим вкусом и запахом всё то мерзкое, что оставил на мне Николай.
Когда волна наслаждения накрыла меня, я до крови прикусила губу, чтобы не закричать. Тело выгнулось дугой, мышцы судорожно сократились, а Валера не отстранился ни на секунду, продолжая ласкать меня, пока последние искры удовольствия не превратились в блаженную пустоту.
Он поднял на меня взгляд — его губы блестели, а глаза горели темным, опасным пламенем. Он не сказал ни слова, но в этом молчании было всё: клятва, месть и признание в любви, которая сильнее смерти.
Ночь тянулась бесконечно. Мы лежали на его узкой кровати, но сон не шел. Стоило мне попытаться сменить положение, как по телу прокатывалась волна раскаленной боли. Я невольно стонала, когда задетые простыней гематомы на ребрах и спине отзывались пульсирующим жаром. Каждый мой всхлип, каждый приглушенный стон заставлял Валеру вздрагивать.
Он не спал. Я чувствовала, как его тело рядом превратилось в одну натянутую струну. Каждый раз, когда я вскрикивала от боли, он притягивал меня к себе с предельной осторожностью, едва касаясь, и шептал в темноту проклятия, от которых кровь стыла в жилах. Его рука тяжело лежала поверх одеяла, и я чувствовала, как его кулак судорожно сжимается.
Около четырех утра, когда за окном небо начало приобретать мертвенно-серый оттенок, Валера резко сел.
— Ты куда? — прошептала я, пытаясь приподняться на локтях. Боль в ребрах тут же прошила легкие, и я повалилась обратно на подушку.
— Валер, останься... мне страшно, — я протянула к нему руку, но он лишь поймал мои пальцы, коротко прижался к ним губами и мягко опустил обратно.
Он подошел к двери, уже взялся за ручку, а потом обернулся. Его глаза в полумраке казались двумя провалами, в которых не осталось ничего, кроме ледяной решимости. Это был не тот Валера, который час назад ласкал меня в ванной. Это был хищник, вышедший на след.
— Лежи, Уль. Скоро придет Лариса, она присмотрит за тобой, — голос его звучал глухо, словно из-под земли.
— Куда ты идешь? Не делай глупостей, Николай опасен, у него охрана!
Валера криво усмехнулся — этой самой своей «универсамовской» ухмылкой, от которой веяло смертью.
— Опасен? — он сделал паузу, и в комнате стало физически холодно. — Пусть молится, чтобы я просто его пристрелил. Но я не буду добрым. Месть, Уля... она будет долгой и очень горькой. Такой же горькой, как каждая твоя слеза.