Финал.
Я смотрела в стену уже более двух часов, проваливаясь в густую, липкую тишину. В голове по кругу металась одна и та же мысль, выжигая остатки рассудка: я не сдержала его. Я позволила Валере уйти, захлебываясь собственной яростью. А что, если он убьет его? Что, если эта ненависть погубит их обоих?
Лариса молча сидела рядом, поднося к моим губам кружку с чаем. Она бережно, едва касаясь, наносила крем на мои изуродованные ребра. Каждое прикосновение отзывалось тупой болью, но я думала совсем о другом. Было бы хорошо, если бы она могла намазать этим кремом мое сердце. Может быть, тогда все мои глубокие раны затянулись бы, оставив лишь аккуратные шрамы? Но сердце продолжало кровоточить, и лекарства от этого не существовало.
Валера вернулся внезапно. Он вошел в комнату — весь натянутый, как струна, с потемневшим, пугающе серьезным лицом.
— Николай всё знает, — отрывисто бросил он. — Он поднял всех своих людей. Уля, нам нужно тебя спрятать, и сделать это быстро.
Он решил поехать к Гале. Это был лучший вариант: старый уютный дом, где Николай вряд ли догадался бы нас искать.
Дом Гали встретил нас запахом яблок и старого дерева. Мы сидели на веранде, когда за окном уже сгустились сумерки. Воздух был пропитан вечерней прохладой, и на мгновение мир сузился до размеров этой уютной кухни.
— Знаешь, Валер, — прошептала я, обхватив ладонями теплую чашку, — я ведь никогда не хотела всех этих особняков. Я мечтала о большом доме за городом. Чтобы окна выходили в сад, и я могла рисовать вид из окна... просто небо и ивы. Чтобы никто не запирал двери.
Валера сидел напротив, его рука накрывала мою. Его пальцы, всё еще хранившие холод прожитого дня, слегка дрогнули.
— А я бы хотел сына, — тихо отозвался он, и в его голосе проскользнула такая непривычная, щемящая нежность. — Чтобы он был как ты.
Дом, который должен был стать моей крепостью, превратился в ловушку. Ночь дышала в окна прохладой, и мы только-только начали верить, что тишина — это безопасность. Но свет фар, разрезавший тьму двора, и визг тормозов оборвали всё.
Николай не прислал людей. Он приехал сам. Обезумевший, со стеклянными глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Когда Валера выскочил на крыльцо, закрывая меня собой, Николай уже стоял там, сжимая в руке вороненый ствол.
— Думала, спряталась? — его голос был похож на скрежет металла. — Я купил тебя, Уля. А то, что принадлежит мне, не достанется никому.
Всё произошло в считанные секунды. Валера рванулся вперед, пытаясь выбить оружие, но Николай нажал на спуск. Один раз — в Валеру. Второй — себе в висок. Два сухих хлопка, и мир вокруг меня рассыпался на осколки.
Николай рухнул мешком, мгновенно превратившись в ничто, но я этого даже не заметила. Я видела только, как Валера оседает на ступени, прижимая ладонь к груди, сквозь пальцы которой толчками потекла густая, багровая кровь.
— Нет... нет, нет, Валерка! — мой крик перешел в нечеловеческий хрип.
Я упала перед ним на колени, подхватывая его обмякшее тело. Его голова упала мне на плечо, и я почувствовала, как его горячая кровь моментально пропитала мою футболку, обжигая кожу. Галя выскочила из дома и застыла, зажав рот руками, захлебываясь беззвучными слезами. Она видела, как из меня заживо вырывают душу.
Я обхватила его лицо дрожащими руками, пачкая его щеки кровью.
— Посмотри на меня! Валера, смотри на меня! Дыши, пожалуйста, ну хоть разок! — я целовала его в холодный лоб, в закрывающиеся веки, в губы, которые еще хранили вкус того чая, что мы пили час назад. — Мы же дом хотели... ивы... ты сына хотел! Ты не можешь вот так!
Я качала его, как ребенка, и сквозь рыдания, едва слышно, начала шептать слова, которые когда-то казались просто музыкой, а теперь стали моей единственной реальностью. Мой голос дрожал и срывался, переходя в тихий, надрывный плач:
— Не плачь, ещё одна осталась ночь у нас с тобой... ещё один раз прошепчу тебе: «Ты мой»... — я гладила его по волосам, смывая слезами кровь с его лба. — Ещё один последний раз твои глаза в мои посмотрят, и слеза вдруг упадёт на руку мне..
Его веки дрогнули, он попытался что-то сказать, но изо рта потекла тонкая алая струйка. Его взгляд, полный невыносимой нежности и боли, на секунду замер на мне и медленно погас. Рука, которую он пытался поднять к моему лицу, бессильно упала на траву.
Мой истошный вопль разорвал ночную тишину, и, кажется, само небо содрогнулось от этого звука.
Я прижала его голову к своей груди, качая его, как маленького ребенка, и зарыдала так, что из груди выходил не плач, а какой-то звериный вой.
«Когда-то я держала на руках сестру, чувствуя, как умирает первая половина моей души. Сегодня я держу в руках уже второй труп. И вместе с ним умирает остаток меня. Я — кладбище тех, кого любила, и на этой земле больше не вырастет ничего, кроме боли».
Я прижималась к его губам, пытаясь вдохнуть в него свою жизнь, шептала ему в ухо какие-то безумные ласковые слова, умоляла его встать и просто пойти в дом. Галя, рыдая навзрыд, подошла и попыталась обнять меня за плечи, но я оттолкнула её, вцепляясь в мертвую хватку в его куртку. Я не хотела отпускать его в эту холодную, вечную ночь.
16 лет спустя
Саша, мой сын, смотрел на меня глазами Валеры — такими же глубокими и честными. В его руках была старая пожелтевшая вырезка из газеты.
— Мам, почему ты всю жизнь говорила, что папа был летчиком и погиб в авиакатастрофе? — его голос дрожал от обиды. — Тут написано про «Универсам», про стрельбу у дома Гали... Мам, он что, был бандитом? Мой отец был преступником?
Я медленно отставила чашку чая. Слёзы, которые за шестнадцать лет так и не высохли, снова обожгли глаза. Я взяла его за крепкие, мужские руки.
— Нет, Саша. Он не был бандитом, — я смахнула слезу, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Газеты пишут про тех, кто нарушает закон. А я рассказываю тебе о том, кто защищал любовь. Твой отец был человеком. Единственным, кто не испугался монстра в дорогом костюме, чтобы спасти меня. Он подарил нам эту жизнь, заплатив за неё всем, что у него было. Он был героем, сынок. Самым лучшим из людей. И если ты когда-нибудь захочешь узнать, каким он был на самом деле — просто посмотри в зеркало. В тебе живет его сердце.
Я медленно поднялась и подошла к старинному комоду. Руки слегка дрожали, когда я открыла потайной ящичек и достала оттуда небольшую коробочку. Внутри, тускло поблескивая в лучах заходящего солнца, лежал тот самый серебряный браслет. Тот, что Валера когда-то передал мне тайком вместе с серьгами Марьяны.
Я вложила браслет в широкую ладонь Саши.
— Этот браслет твой отец отдал мне, когда у него не было ничего, кроме его чести и любви ко мне, — прошептала я, закрывая его пальцы своей рукой. — Саш, когда ты встретишь свою настоящую любовь — ту, ради которой захочется перевернуть мир, — подари ей его. Пусть это будет нашей семейной реликвией. Символом того, что настоящие чувства не тонут в реках и не сгорают в огне.
Саша сжал серебро так сильно, что побелели костяшки. Он молчал, и в этой тишине я видела, как в нем умирает обида.
Я подошла к мольберту в углу веранды. Там, под слоем защитной ткани, ждал своего часа холст. Я сдернула покрывало, и пыль заплясала в лучах уходящего солнца. С портрета на нас смотрел молодой парень в спортивной куртке.
Это был тот самый портрет, который я начала рисовать в нашу самую первую встречу. Тогда я видела в нем лишь дерзкого уличного мальчишку, не зная, что этот человек станет моим небом. Портрет был незавершенным: глаза были прорисованы лишь в наброске, черты лица казались туманными, словно он всё еще был для меня загадкой.
Я взяла кисть. Мои руки больше не дрожали.
— Я начала рисовать его, когда еще не знала, что полюблю его больше жизни, — сказала я, обращаясь к сыну, но глядя прямо в нарисованные глаза Валеры. — Я не могла дорисовать его шестнадцать лет, Саша. Не было сил смотреть на него и знать, что его нет.
Я смешала на палитре глубокий, живой цвет. Один мазок, другой... Под моей кистью взгляд Валеры обретал ту самую глубину, тот огонь и ту нежность, которую он подарил мне на пороге смерти. Я дорисовывала его не как память о погибшем, а как послание живому сыну.
Галя на крыльце прикрыла рот ладонью, захлебываясь слезами, глядя на то, как на холсте оживает её Валерка.
Я поставила последнюю точку, блик в уголке его глаза, и отступила назад. Портрет был закончен. Валера наконец-то вернулся домой.
— Твой отец не был летчиком, Саша, — тихо произнесла я, вытирая слезу, упавшую на воротник. — Он был тем, кто научил меня летать, не отрываясь от земли.
В этот момент я окончательно поняла: я так и не нашла в себе сил простить Владимира. Мой отец остался для меня чужим человеком, чей номер давно стерт, а его статус во власти не стоил и капли крови Валеры. С Марьяной мы тоже не виделись годами — её «высшее общество» оказалось слишком тесным для моей правд
Скрипнула калитка. Во двор вошли Зима и Лариса. Зима, ставший солидным, но сохранивший ту самую походку, и Лариса, чей смех до сих пор лечил мою душу. Рядом с ними бежала их маленькая дочка — огненно-рыжая, как закатное солнце.
— Мы не опоздали? — басом спросил Зима, обнимая подбежавшего Сашу.
— Как раз вовремя, — улыбнулась я, ставя последнюю точку на холсте. — Ужин готов.
Мы сели за большой стол на веранде. Галя разливала чай, Лариса что-то весело рассказывала своей рыжеволосой дочурке, а Зима молча кивнул портрету на мольберте, будто поздоровался со старым другом.
Я посмотрела на законченный портрет Валеры и мысленно прошептала ему: «Зеленоглазый мой»
«Первая любовь не всегда уходит тихо. Иногда она остается с нами в чертах лица нашего ребенка, в блеске старого серебра и в песне, которую невозможно допеть без слез. Она — это свет, который никогда не даст нам заблудиться в темноте, напоминая, что однажды мы были по-настоящему живыми».
Конец.