14
— Валера, ты ничего не знаешь... — я задыхалась, слова вырывались вместе со всхлипами. — Это не брак, это фиктивное пепелище! Я пять лет живу под одной крышей с человеком, из-за которого Катя... из-за которого моей сестры больше нет! Ты понимаешь? Это они с отцом загнали её в тот угол!
Я вцепилась в лацканы его куртки, сжимая плотную ткань так, что побелели костяшки.
— Я держала её, Валер... Я держала её этими самыми руками, когда она уже была холодной. Я трясла её, я умоляла её проснуться, я кричала так, что сорвала голос, но она не открыла глаз! И всё, что я могла — это пойти на сделку с этим дьяволом, чтобы спасти то, что осталось от семьи, чтобы отец не сел... Я ненавижу его! Я ненавижу этот дом! Я всё это время любила только тебя, слышишь? Только тебя!
Валера смотрел на меня, и я видела, как рушится его выстроенная годами стена ненависти. Тот жесткий, ледяной мужчина, который вошел в ДК, исчез. На его месте снова был мой Валера. Его взгляд наполнился такой нечеловеческой нежностью и сокрушительным раскаянием, что у меня перехватило дыхание.
— Уля... — хрипло выдохнул он.
В следующую секунду он резко притянул меня к себе, сминая моё тело в своих объятиях. Его губы накрыли мои — жадно, голодно, с каким-то отчаянием утопающего. Это не был нежный поцелуй из прошлого. Это была лавина. В нем был вкус наших потерянных лет, соли моих слез и того самого табачного дыма. Он целовал меня так, словно пытался выпить всю мою боль, забрать её себе, заполнить собой ту пустоту, в которой я жила пять лет.
Я обвила его шею руками, отвечая с той же неистовой силой.
Он оторвался от моих губ всего на миллиметр, упираясь своим лбом в мой. Его дыхание обжигало щеки.
— Ульяна... девочка моя маленькая... — прошептал он, и в его голосе я услышала ту самую дрожь, которую он скрывал за маской силы. Он осторожно, почти благоговейно вытер большими пальцами слезы с моих щек. — Прости меня. Прости, что не понял, что не докопался до правды. Что позволил тебе гнить в этом склепе одну.
Он посмотрел мне прямо в глаза — глубоко, в самую душу. В этом взгляде была клятва.
— Я вытащу тебя, обещаю. Слышишь? Больше ни одного дня в этой клетке. Николай ответит за каждую твою слезу, за Катю, за всё. Я уничтожу его мир до основания, но тебя я заберу. Я тебя тоже очень люблю, Уля. Больше жизни. И теперь я тебя никуда не отпущу.
В этот момент за дверью послышался какой-то шум — кажется, Зима и Лариса всё еще продолжали свои «разборки», но здесь, в тени заднего двора, время остановилось. Валера снова прижал меня к себе, пряча лицо в моих волосах, и я впервые за пять лет почувствовала: я не просто жива. Я дома.
Мы стояли в тени бетонной рампы, и мир за пределами этого грязного пятачка перестал существовать. Валера медленно переплел свои пальцы с моими. Его ладонь — грубая, мозолистая, пахнущая металлом и улицей — ощущалась как единственная твердыня в этом шатком мире.
Я смотрела на наши соединенные руки, и в голове пульсировали странные, почти ритуальные слова, которые когда-то казались просто текстом, но теперь обрели пугающую плоть.
— Что ты чувствуешь, когда мы держимся за руки? — прошептал он, едва касаясь губами моего виска.
— Связаны, — выдохнула я, закрывая глаза.
Это было не просто физическое касание. Это был ток, проходящий сквозь кожу в саму кровь. Пять лет одиночества, пять лет ледяной тишины — всё это сгорало в одном этом жесте.
— Тебя учили приставлять палец к пальцу? — его голос стал тише, он вел кончиками своих пальцев по моим, словно проверяя целостность моей души.
— Связаны, — повторила я, чувствуя, как по телу проходит дрожь.
В этом доме, в особняке Николая, меня учили держать спину, улыбаться гостям и правильно держать столовое серебро. Но никто не учил меня тому, что одно касание может значить больше, чем все клятвы у алтаря.
— Ты жаждешь связать с кем-нибудь сердце? — Валера прижал мою ладонь к своей груди, и я почувствовала, как под моими пальцами бешено, тяжело и ритмично бьется его сердце. Оно словно требовало признания.
— Связаны, — почти вскрикнула я, прижимаясь к нему всем телом.
Валера сжал мою руку так крепко, что стало больно, но эта боль была самой желанной на свете.
— Больше никакого Николая, Уля. Никаких «наследников» и никаких масок. Теперь ты связана со мной. И я выжгу каждого, кто попытается этот узел развязать.
Я подняла голову и увидела в его глазах ту самую «стальную опасность», но теперь она была направлена не на меня. Она была моим щитом.
Я медленно подняла свободную руку и прижала ладонь к его груди, прямо там, где под плотной тканью куртки гулко и часто билось его сердце. Казалось, оно пыталось пробить грудную клетку, чтобы коснуться моей кожи. Затем, повинуясь какому-то древнему, инстинкту, я прислонилась ухом к его груди, замирая и затаив дыхание.
В этом звуке была вся моя вселенная. Ритм, который я потеряла пять лет назад и который теперь возвращался ко мне, как мощный прилив.
— Послушай... — прошептала я, закрывая глаза от захлестнувших чувств. — Оно звучит так же, как тогда.
Валера накрыл мою голову ладонью, прижимая меня еще крепче, словно боясь, что я — лишь морок, который исчезнет с первым лучом света.
«Сердце — это не просто орган, перекачивающий кровь. Это компас, который, даже будучи сломанным, всегда указывает на того, кто является твоим домом. Если два сердца бьются в унисон, они создают музыку, перед которой бессильна любая тишина особняков».
— Ты слышишь? — его голос вибрировал в моей голове, сливаясь с ударами пульса. — Оно никогда не переставало звать тебя, Уля. Все эти годы, в каждом городе, в каждой драке, в каждом деловом звонке — на фоне всегда был этот стук. Твое имя. Каждым ударом.
Я подняла на него взгляд, полный слез и безумной, отчаянной надежды.
— Я думала, что оно остыло. Думала, что Николай выжег во мне всё живое своим присутствием, — я прерывисто вздохнула, ловя губами прохладный ночной воздух. — Но сейчас, когда я чувствую твой ритм, я понимаю: всё, что было между нами — это не прошлое. Это единственное настоящее, которое у меня есть.
Валера взял моё лицо в свои ладони. Его большие пальцы нежно поглаживали мои скулы, а глаза светились такой решимостью, перед которой дрогнули бы стены любой крепости.
— Сердце нельзя купить за бриллианты, его нельзя запереть под засов, — сказал он, чеканя каждое слово. — Николай может владеть домом, машинами, документами на землю. Но он никогда не владел тобой. Потому что твоя душа заперта здесь, под моими ребрами. Связана. Навсегда.
Я подалась вперед, снова утыкаясь носом в его шею, вдыхая его запах.
— Скажи мне еще раз, — попросила я, едва слышно. — Скажи, что это не сон.
— Это начало конца для них, маленькая моя, — Валера поцеловал меня в макушку. — И начало жизни для нас. Теперь мы не просто связаны. Мы едины. Один ритм на двоих. Одна цель. И одна любовь, которую больше не посмеет коснуться ни одна рука в этом мире.
Я улыбнулась, чувствуя, как напряжение последних часов начинает медленно отпускать.
— Валер, — я потянула его за край куртки, заставляя наклониться к моему лицу. — А давай сегодня просто выпьем? Мы, Лариса, Зима... Давай хоть на одну ночь забудем про всё это. Про золотые клетки, про долги, про этот проклятый город.
Валера чуть прищурился, вглядываясь в мои глаза. Он был серьезен, его мысли явно были заняты чем-то масштабным.
— Валер, я серьезно, — я осеклась, и мой голос стал на тон ниже. — Если ты думаешь, что всё будет так легко, то нет. Николай — опасный человек. Хладнокровный. У него везде свои люди. Чуть что пойдет не так — и он уничтожит моего отца. Закроет его за решетку до конца дней, и я... я себе этого не прощу никогда. Каким бы он ни был, он мой отец.
Валера сжал мою ладонь, его костяшки побелели.
— Я еще не придумал, как именно мы его прижмем, Уля. Но я придумаю. Обещаю тебе. Я найду способ вытащить тебя и оставить твоего отца на свободе. Просто дай мне немного времени.
Он тяжело выдохнул, словно сбрасывая с плеч груз ответственности, и его взгляд смягчился.
— Но ты права. Сегодня к черту планы.
Он резко обернулся к рампе, где Лариса уже вовсю потешалась над Зимой.
— Зима! Лариса! Отставить дебаты! Едем ко мне. По пути заскочим к Михалычу, возьмем нормального «горючего» и закуски. Сегодня гуляем!
Через пять минут мы уже втиснулись в старую, пропахшую бензином и дешевым табаком «девятку». Зима лихо крутил руль, Лариса на переднем сиденье крутила ручку радио, пытаясь поймать хоть какую-то приличную музыку сквозь помехи.
— На абордаж! — крикнула она, когда машина со свистом сорвалась с места.
Мы заехали к какому-то знакомому Валеры. Пока парни ходили в подъезд, мы с Ларисой сидели в машине. Они вернулись с парой бутылок хорошего коньяка и свертком с дефицитным сервелатом и шпротами.
Когда мы приехали к Валере в квартиру, которую он начал снимать, я почувствовала странное облегчение. Это была обычная «сталинка» с высокими потолками, скрипучим паркетом и тяжелыми дверями. Здесь не было той удушающей роскоши, к которой я привыкла.
Зима с грохотом выставил бутылки на стол. Лариса тут же нашла на кухне граненые стаканы.
— Ну, за возвращение легенды! — провозгласил Зима, разливая коньяк.
Валера притянул меня к себе, обнимая за талию. Его близость кружила голову сильнее любого алкоголя. Он наклонился к моему уху и прошептал так тихо, что слышала только я:
— Госпожа Ульяна, вы же понимаете, что если я сейчас напьюсь, я буду гореть желанием снять с тебя это черное платье?
Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Я отвела взгляд, пряча вспыхнувшие щеки, и тихо прошептала:
— А я... я совсем не против, Валер.
— Слышь, вы там! — крикнула Лариса, уже вовсю уплетая бутерброд со шпротами. — Кончайте шушукаться! Уля, садись, тут такие шпроты — в Феодосии за такие родину продадут!
Я рассмеялась и села за стол. В эту ночь, в этой прокуренной квартире, среди старых друзей и запаха дешевого коньяка, я чувствовала себя по-настоящему живой. План будет завтра. Опасность будет завтра. А сегодня у нас была эта музыка, эти стаканы и мы — связанные крепче, чем любыми контрактами.
Коньяк окончательно стер границы реальности. В комнате стало жарко, шумно и удивительно уютно. Зима, который обычно старался выглядеть суровым «правой рукой» Валеры, под действием алкоголя растаял окончательно.
— Слышь, Лиса... — Зима подался вперед, забавно щурясь на Ларису. — Ты вот всё про Феодосию свою задвигаешь. А там ч-че, в-все такие... к-кучерявые и громкие?
Лариса, нацепив его кепку козырьком набок, вальяжно откинулась на спинку стула и погрозила ему пальцем, на котором красовался жирный след от шпрот.
— Не «кучерявые», Зимушка, а характерные! У нас там море, солнце, вино в трехлитровых банках... А ты чего такой подозрительный? Боишься, что не потянешь южный темперамент?
Зима вдруг смутился, потер свою абсолютно гладкую, блестящую макушку и выдал с той самой милой картавостью, которую он обычно скрывал за короткими, отрывистыми фразами:
— Я н-не б-боюсь... Я пг-осто пг-едупг-еждаю. У меня хаг-актег- тоже не подаг-ок. Я если пг-ивязываюсь, то навег-няка. Как к-г-епежный болт.
Лариса от этого его «пг-едупг-еждаю» просто зашлась в восторженном хохоте. Она вскочила, обошла стол и бесцеремонно уселась к нему на колено, обхватив его лицо ладонями.
— Ой, мамочки! Валера, ты слышал? Он же у тебя просто золотко! Зима, ты когда «г» выговариваешь, у меня аж в пятках щекочет. Ну-ка, скажи еще раз: «Пг-олетаг-ии всех стг-ан, соединяйтесь!»
Зима густо покраснел, став цветом почти как Ларисины волосы, но с колена её не сбросил. Напротив — осторожно приобнял за талию, чтобы не свалилась.
— Пг-евати... пг-евати... — он запутался в словах и махнул рукой. — Лиса, ты иг-овщица! Хва-тит надо мной смеяться. Я тебе сег-ьезно говог-ю, ты мне н-н-г-авишься. Почти так же сильно, как моя «девятка». А это, между пг-очим, высшая степень довег-ия!
— О-о-о, — Лариса картинно прижала руки к сердцу. — Сравнить женщину с машиной это почти предложение руки и сердца! Зима, ты романтик, я сейчас расплачусь.
Я смотрела на них, прижавшись к Валере, и не могла сдержать улыбку. Было в этом что-то до боли трогательное — в этой шумной рыжей девчонке и в этом картавом, милом парне, который пытался держать марку «крутого пацана».
Валера тихо засмеялся мне в макушку, его рука собственнически сжала мое плечо.
— Видишь? — прошептал он. — Зима у нас только с виду танк. А внутри — парень с тонкой душевной организацией.
Я повернулась к нему, чувствуя, как от коньяка и его близости кружится голова.