13
Дверь такси распахнулась, и из машины буквально вывалилась копна огненно-рыжих, абсолютно непокорных волос. Лариса оказалась не просто рыжей — она была как ожившее пламя. Короткая джинсовая юбка, тельняшка в обтяжку и огромные солнечные очки на пол-лица.
— Ну, привет, историческая родина! — звонко крикнула она, потягиваясь так, что тетя Лена издала тихий стон возмущения.
Лариса подхватила свой огромный чемодан, обклеенный стикерами с курортов Крыма, и зашагала к нам. Её лицо было усыпано веснушками, а губы растянуты в широкой, вызывающей улыбке.
— Лариса? — ледяным тоном начала свекровь. — Я Елена. В нашем доме принято соблюдать...
Но договорить ей не дали. Лариса остановилась прямо перед ней, оценивающе оглядела её с ног до головы и вдруг... громко и сочно лопнула пузырь из жевательной резинки прямо перед носом тети Лены. «Пак!» — эхо разлетелось по пустому холлу.
— Ой, здрасьте, теть Лен! — Лариса сорвала очки, и я увидела её искрящиеся, наглые зеленые глаза. — А вы чего такая кислая? Опять лимон без сахара съели? А замок у вас ничего так, только пыльновато. Слушайте, а где тут у вас можно кофейку бахнуть и сигареткой затянуться? А то я в этом тарантасе все легкие проветрила!
— Не переживайте, тетя, я быстро обживусь. У вас тут скучно, конечно, но мы это исправим!
Проходя мимо меня, она подмигнула.
— О, а ты, походу, Ульяна? Жена того серьезного буки? Ниче, держись, теперь нас двое. Пойдем, покажешь, где тут у вас восточное гетто?
Я не выдержала и улыбнулась. Впервые за долгое время в этом доме запахло не нафталином и деньгами, а настоящей, буйной жизнью.
Николай вернулся со склада через два часа только для того, чтобы швырнуть в саквояж сменную одежду и документы. Он был похож на раненого зверя: галстук сбит набок, на дорогом пиджаке — пятно от мазута, а в глазах — дикая помесь паники и ярости.
— Уезжаю. В Москву, на неделю, может больше, — бросил он мне, даже не глядя в глаза. — Нужно выбивать новые квоты и договариваться с поставщиками. Если немцы узнают, что оборудование в хлам — мне конец. Отец за главного. И смотри мне, Ульяна... если узнаю, что ты без спроса за ворота вышла — запру в подвале. Сейчас не до твоих капризов.
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в холле звякнула люстра. Я проводила его взглядом и впервые за пять лет почувствовала, как с плеч свалилась невидимая плита. Свободен. Пускай и на неделю.
Я нашла Ларису в её новой комнате. Она уже успела разбросать свои яркие вещи по антикварному комоду, а на спинку стула с вензелями повесила свою «косуху».
— Ну что, бука уехал? — спросила она, закидывая в рот горсть конфет. — Видела его в окно. Лицо такое, будто ему в ботинок ежа подложили.
Мы просидели на её кровати несколько часов. Под шуршание фантиков и запах крымской лаванды я впервые открыла душу. Я рассказала ей всё: как отец продал меня за подписи на контрактах, как Николай превратил мою жизнь в золотую, но ледяную клетку. И, конечно, я рассказала про Валеру. Про его глаза, про ту розу, про то, что за пять лет я так и не смогла вытравить его из своего сердца.
— Так ты его любишь до сих пор? — Лариса серьезно посмотрела на меня, перестав жевать. — По-настоящему?
— Больше жизни, Ларис. Но он меня ненавидит. Он думает, я всё это выбрала сама.
Лариса резко подалась вперед и крепко сжала мою ладонь. Её руки были теплыми и какими-то... живыми.
— Слышь, русая, не смей нос вешать. Мужики — они как дельфины: умные, но иногда свистят не в ту сторону. Разберемся мы с твоим Валерой. Главное, что ты внутри не сломалась. Ты ж кремень, Уля!
Она вдруг хитро прищурилась и толкнула меня в бок:
— Слушай, а хочешь прикол? Когда я в Феодосии у деда жила, за мной один мажор ухлестывал. Приехал на «Мерседесе», павлином ходил. Решил мне серенаду под окном спеть. С гитарой, в костюме... А дед у меня старый, глухой и суровый. Услышал шум, решил — воры лезут за виноградом, и спустил Казбека. Мажор тот на забор взлетел быстрее, чем аккорд взял. Гитара в щепки, штаны на заборе остались, а он орет: «О соле мио!». А дед ему снизу: «Я тебе сейчас такое „мио" устрою, что в сопрано перейдешь!».
Я начала смеяться. Сначала тихо, а потом во весь голос, до колик в животе.
Лариса вдруг вскочила и подбежала к календарю на стене.
— Так, погоди-ка. Сегодня какой день? Правильно, пятница! А что у нас в пятницу в местном ДК? Правильно — летняя дискотека! Весь город там будет, музыка, танцы, никакой тухлятины. Мы с тобой идем. И это не обсуждается.
Спуститься к «хозяевам» было испытанием. Василий и Елена сидели в гостиной, потягивая чай из тонкого фарфора. Воздух был такой густой от пафоса, что его можно было резать ножом.
— Мы уходим, — я зашла в гостиную, стараясь придать лицу выражение крайней степени благочестия.
Свекровь подняла на меня тяжелый взгляд поверх очков.
— Куда это, Ульяна?
Тут на авансцену выплыла Лариса. Она надела закрытую кофточку, пригладила свои буйные кудри и сделала лицо человека, познавшего высшую истину.
— Вы не поверите, — проникновенно начала она, прижимая руки к груди. — Мы в Феодосии с дедушкой каждую пятницу ходили в храм на вечернюю службу. Благословение на выходные, понимаете? Я вот сейчас Ульяночке рассказывала, как это важно для... ну, для здоровья будущего ребеночка. Духовное спокойствие, свечи, молитвы. Ульяна сначала сомневалась, но я её уговорила. Сходим в старую церковь у набережной, поставим свечки за дела Николая, чтобы у него в Москве всё решилось.
— В церковь — это правильно, — веско произнес свекор. — Сейчас любая помощь не помешает. Андрей вас отвезет.
— Ой, нет-нет! — Лариса замахала руками. — Мы же каяться идем. В храм на лимузинах не ездят, это гордыня! Мы на такси, смиренно. Да и Андрей пусть отдохнет, ему завтра Николая встречать.
Тетя Лена подозрительно прищурилась, но крыть было нечем. Против «духовного спокойствия наследника» она пойти не могла.
— Хорошо. Но чтобы в одиннадцать были дома. И платки наденьте!
Как только ворота особняка скрылись из виду, Лариса сорвала с головы скромную косынку и радостно взвизгнула.
— Свечки за дела Николая! Ха! Я чуть не лопнула, пока это несла! Уля, ты видела её лицо? Она чуть нимб над моей головой не разглядела!
Она достала из сумки помаду цвета спелой вишни и протянула мне.
— Красься давай. В церкви сегодня будут танцы до упаду.
Мы заскочили в общественный туалет при ДК. Запах хлорки и дешевых духов «Кобра» бил в нос, а у разбитых зеркал толпились девчонки, нещадно начесывая челки.
— Давай, Уля, сбрасывай это монашеское облачение! — Лариса со смехом вытряхнула содержимое пакетов.
Через пять минут из кабинки вышла другая я. Вместо длинной юбки — облегающее черное платье на тонких лямках, которое я прятала в самом низу шкафа. Лариса же втиснулась в блестящие лосины и яркую кофту с открытым плечом. Она быстро подвела мне глаза черным карандашом и мазнула губы блеском.
— Ну всё, Николаша, прощайся с покоем, — подмигнула она.
Мы вошли в зал. Бедра сами начали двигаться в такт, волосы рассыпались по плечам. Я крутилась, чувствуя себя живой, и мне было плевать, что скажут завтра. Я танцевала так, словно вытряхивала из себя все пять лет этой клетки.
В этот момент тяжелые двери ДК распахнулись. В зал ввалилась толпа пацанов — шумная, дерзкая, пахнущая улицей и опасностью. Впереди шел Зима озираясь по сторонам, как хищник.
А за его спиной шел он.
Никаких пиджаков за тысячи долларов, никакого лоска. Валера был в привычной «олимпийке» с тремя полосками, на плечи накинута куртка. Его взгляд лениво скользил по толпе, пока не замер на мне.
Лариса, заметив мой застывший взгляд и то, как у меня перехватило дыхание, мгновенно всё считала. Она придвинулась к моему уху и прошептала сквозь басы:
— Это тот самый? Твой «святой» Валера?
Я только молча кивнула, не в силах отвести глаз.
Лариса тут же решила взять ситуацию в свои руки. Она пустилась в такой дикий пляс, размахивая руками и волосами, что вокруг них с Зимой образовался вакуум. И тут — хруст. Зима, не глядя под ноги, со всей дури наступил своей тяжелой подошвой Ларисе на новенький кроссовок.
— А-а-ай! Мать твою! — взвизгнула Лариса, мгновенно выключая режим танцовщицы.
Она уперла руки в бока и задрала голову, глядя на возвышающегося над ней лысого Зиму.
— Слышишь ты, пень лысый! — заорала она так, что даже музыка на секунду показалась тише. — Под копыта свои смотри, понял?! Иначе услышишь запах моего кулака прямо у своего носа! Ты мне чуть пальцы в фарш не превратил, косолапый!
Пацаны за спиной Зимы заржали. Зима, который обычно за такие слова мог и в зубы дать, вдруг замер. Он медленно оглядел рыжую фурию перед собой, и на его лице расплылась медленная, хищная улыбка.
— Опа... А откуда такая агрессивная рыжая лисичка к нам свалилась? — протянул он, наклоняясь к ней почти вплотную. — Ты, лиса, потише, а то ведь и загрызть могу.
— Мечтай, лысый! — фыркнула Лариса, но я видела, как в её глазах вспыхнул азарт. — Сначала танцевать научись, а потом подкатывай!
Пока эти двое искрили на весь зал, я почувствовала на себе взгляд, от которого стало холодно. Валера стоял в трех шагах. Он медленно обвел взглядом мое открытое платье, мои распущенные волосы и губы. Его челюсть сжалась. В его глазах читалось всё: от дикого желания до яростного презрения.
Валера сделал шаг вперед, и толпа вокруг нас словно перестала существовать. Музыка превратилась в глухой фоновый шум. Он остановился напротив, засунув руки в карманы куртки, и сверху вниз посмотрел на меня тем самым взглядом, которым смотрят на предателей перед расстрелом — с болью, перемешанной с жестокостью.
— Ну надо же, — процедил он, и в его голосе послышался опасный холод. — Какая встреча. И как же это такая приличная жена, хранительница семейного очага, танцует в прокуренном ДК среди ночи? Ты же у нас вроде как беременная, Ульяна? Или наследнику Николая полезны басы и запах дешевого курева?
Он специально выделил имя мужа, словно хлестнул меня по лицу.
Я почувствовала, как внутри закипает ответная ярость, смешанная с отчаянием. Я сделала шаг навстречу, сокращая дистанцию до минимума, нарушая все границы приличия. Я подошла так близко, что коснулась грудью его куртки.
В нос ударил знакомый до боли запах — его парфюм. Тот же самый, что и пять лет назад. Смесь терпкого табака, морозного воздуха и чего-то чисто его, мужского. На секунду у меня закружилась голова, а сердце предательски пропустило удар, напоминая, что тело не умеет врать так искусно, как лицо.
Я подняла голову, глядя ему прямо в глаза, и прошептала так, чтобы слышал только он:
— А потому что, Валер... я не приличная. И не беременная.
Его зрачки мгновенно расширились. Я видела, как на его шее дернулась жилка, а пальцы в карманах куртки судорожно сжались. Вся его напускная уверенность «бизнесмена из будущего» треснула, обнажая того самого Валеру, который был готов сжечь этот город ради меня.
— Что ты сказала? — его голос упал до опасного шепота, вибрируя где-то у меня в груди.
— Николай не касался меня пять лет. Ни разу. В этом доме я живу как в морге, а беременность — это просто фантазия старой женщины, которой нужен повод, чтобы запереть меня еще крепче.
Валера резко схватил меня за локоть, и в этом жесте не было нежности — только собственническая ярость и недоверие. Его пальцы обожгли кожу даже через тонкую ткань платья. Он потянул меня за собой, сквозь плотную толпу танцующих, мимо сизых клубов сигаретного дыма. Я едва успевала переставлять ноги на высоких каблуках, но не сопротивлялась. Мне хотелось этого столкновения.
Мы вылетели в темный, холодный коридор за кулисами ДК, где пахло пылью и старым деревом. Валера толкнул тяжелую дверь запасного выхода, и нас обдало ночной прохладой. Здесь, на бетонной рампе, музыка из зала превратилась в глухой, утробный гул.
Он развернул меня к себе и прижал к стене, нависая всем телом. В свете единственного тусклого фонаря его лицо казалось высеченным из камня.
— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас ляпнула? — он выдохнул мне в самые губы, и я снова почувствовала этот родной запах, от которого подкашивались колени. — Пять лет я жил с мыслью, что ты... что ты с ним. Что ты спишь в его постели, рожаешь ему детей, пока я там, зубами выгрызал себе место под солнцем, чтобы вернуться и уничтожить его. А ты сейчас стоишь здесь и говоришь, что всё это время...
— Что всё это время я была мертва, Валер! — я перебила его, сорвавшись на крик. Из глаз брызнули слезы, прокладывая дорожки по свежему макияжу. — Ты думаешь, мне было легко? Ты думаешь, эти бриллианты не жгли мне кожу? Николай купил меня у отца, как вещь. Но он не смог купить то, что я спрятала внутри.
Валера замер. Его рука, всё еще сжимавшая мой локоть, задрожала.