Красное на чёрном

Дверь распахнулась с гулким ударом о стену. Я даже не успела натянуть одеяло выше плеч, как увидела лицо Вахита. Его глаза округлились, а потом сузились до ледяных щелок. Разочарование, смешанное с яростью, обожгло меня сильнее, чем стыд.
— Вы вообще с ума сошли?! — его голос сорвался на хрип. — Турбо, мы же с тобой говорили! Как пацан с пацаном!
— Вахит, это не то, что ты... — попыталась я вставить слово, но голос предательски дрогнул.
— Жду вас на кухне. Оба. Живо, — отрезал брат и вышел, хлопнув дверью так, что в серванте звякнула посуда.
Мы с Валерой переглянулись в гробовой тишине.
— Ну всё, нам пиздец, — пробормотала я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Согласен, — Турбо криво усмехнулся, но я видела, как напряглись его плечи.
Одевались в спешке, путаясь в рукавах. На кухне Вахит стоял у окна, скрестив руки на груди. Воздух здесь был такой густой, что казалось — сделай вдох, и порежешь легкие.
— Что это было?! — начал он, едва мы переступили порог. — Арина, тебе даже шестнадцати нет! Ты хоть понимаешь, что в Москве произошло? Мать... её больше нет, а ты здесь... этим занимаешься?!

Слова брата ударили под дых. «Маму убили. Мамы больше нет». Эта реальность, которую я пыталась спрятать за поцелуями Валеры, вырвалась наружу, уродливая и холодная. Мне стало тошно от самой себя.
— Один день до шестнадцати, Вахит... — тихо буркнула я, не поднимая глаз.
— Огромная разница! — взорвался он, ударив кулаком по столу. — Турбо, ты мне что обещал? Что беречь её будешь! Это твоя «защита»?
Валера молчал, желваки на его лице ходили ходуном. Он не оправдывался — он знал правила.
— В комнату. Сейчас, — приказал Вахит, глядя на меня.

Я ушла, чувствуя себя грязной и бесконечно виноватой. Закрылась в комнате, прижалась спиной к двери и сползла на пол. На кухне продолжался их разговор — приглушенный, злой, мужской. А в моей голове набатом стучало: «Грешная. Живая. Предательница».
Чувство вины затапливало. Я подошла к зеркалу, глядя на свои припухшие губы. Мне стало противно. Я достала лезвие... Всего один короткий разрез, чтобы эта невыносимая моральная боль перетекла в физическую. Чтобы заглушить голос совести, который кричал, что я танцую на костях матери.

Утро дня рождения
Я проснулась рано. В груди было пусто, как в заброшенном доме. Валера пришел в десять. Он выглядел уставшим, видимо, разговор с Зимой затянулся за полночь, но в руках он держал пакет.
— С днем рождения, Ариночка!
Когда я увидела красное платье, сердце предательски екнуло. Оно было вызывающим, ярким, как свежая рана.
— Это... то самое, — прошептала я.
Я запрыгнула к нему на колени, осыпая поцелуями, пытаясь через него почувствовать, что я еще жива. Но когда его рука скользнула под футболку, я отстранилась. Вспышка боли от вчерашнего пореза на бедре отрезвила. Сегодня в Москве её опускают в землю. Я не могу.
— Не сейчас, Валер. Гости скоро... — я выдавила улыбку и убежала в ванную, скрывая дрожащие руки.
Весь день я провела в лихорадочной уборке. Драила полы, терла до блеска посуду, пока спина не заныла. Валера ворчал, что я «обломщица», но послушно пошел в магазин по моему списку. Список был коротким: водка, вино, сигареты. Много сигарет.

Вечер
15:50. Я стояла перед зеркалом в красном платье. Разрез на ноге открывал ровно столько, чтобы выглядеть дерзко, но скрывал мои свежие шрамы. Яркая помада, маска радости приклеена намертво.
Звонок в дверь.
— С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!!! — толпа пацанов ввалилась в квартиру.
Вечеринка превратилась в хаос. Я пила водку, не разбавляя, чувствуя, как внутри разгорается пожар. С каждой рюмкой голос совести становился тише. Я танцевала, смеялась, а в перерывах бегала в туалет, чтобы покурить и сделать еще один крошечный надрез там, где его скроет браслет. Алкоголь, никотин и боль — мой личный коктейль, чтобы не сойти с ума.

Утро после
Солнце нагло выжигало глаза. Голова гудела. Я приподнялась и замерла: мы с Валерой под одним одеялом, оба в белье. На полу — тела пацанов. Память возвращалась кусками: музыка, крики, чьи-то слезы... мои?
— Турбо, вставай! — я встряхнула его, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Где моя одежда? Почему здесь все эти люди?!

Я посмотрела на свои руки. На запястье под браслетом засохла кровь. Вчера я перешла черту. Я праздновала, пока её засыпали землей.
— Вон! Все вон отсюда! — закричала я, срываясь на истерику.
Валера встал, виновато глядя на меня. Он видел мою дрожь. Он видел, как я судорожно кутаюсь в одеяло, пытаясь спрятать не только тело, но и свою изуродованную душу.
— Ладно, малая, тише... Сейчас я всех разгоню, — тихо сказал он.
Я забилась в угол кровати, понимая: мне шестнадцать, и я абсолютно, безнадежно сломлена.