Красное на чёрном

В качалке воздух можно было резать ножом. Когда я вошла, Турбо сразу вскинул голову. Его взгляд — смесь вины, страха и обожания — обжег меня, но я лишь сильнее сжала кусты в карманах олимпийки.
— Что с тобой? Ты какая-то запыхавшаяся, — в его голосе сквозило недоумение. Он привык видеть во мне нежную столичную девочку, а не эту загнанную тень с диким блеском в глазах.
— В форму решила себя привести, — я выдавила улыбку, которая больше походила на оскал. — Зима помогал.
Турбо нахмурился. Он подошел ближе, и я почувствовала знакомый запах его одеколона.
— Ты и так очень красивая, — прошептал он.
— Спасибо за комплимент, но я не про внешность, Валера.

Он не понял. Куда ему? Для него мир делится на «пацанов» и «чушпанов», а я пыталась объяснить, что хочу перестать быть жертвой. Когда он позвал меня поговорить, я сначала хотела сбежать, но Зима буквально вытолкнул меня навстречу этому разговору.

На улице я закурила. Дым помогал заглушить не только голод, но и тошноту от собственного бессилия.
— Прости меня, — Турбо стоял рядом, опустив голову. — Из-за меня тебя похитили.
— Пацаны не извиняются, — я бросила это ему в лицо, пряча за цинизмом желание разрыдаться.
— Перед любимой девушкой можно. Ты же знаешь, что ты любимая.
Его поцелуй был со вкусом табака и горечи. На мгновение мне показалось, что всё наладится. Мы вернулись в подвал, обнимаясь, и Адидас радостно прокомментировал наше перемирие. Но это счастье длилось ровно до того момента, как в комнату влетел Марат.
— Айгуль… спрыгнула. Убили её, пацаны!

Мир вокруг меня зашатался. Айгуль. Моя маленькая, тихая Айгуль. Обещание, которое я дала ей в тот вечер, теперь жгло мне грудь каленым железом. Я не пошла к ней. Я послушала брата. Я предала её.
Но то, что начал говорить Турбо, убило меня окончательно.
— Наши девочки чужим пацанам не дают! С одного стакана с ней пил? В губы целовал?

Его слова падали, как удары плети. Я смотрела на него и видела не любимого человека, а монстра, который добивает раненого зверя. Если она «испорченная», то кто тогда я? Ведь меня тоже раздевали в том подвале… Значит, и я для него скоро стану «грязной»?

Я выбежала на улицу. Ледяной воздух не освежал, он душил. Бег превратился в агонию, перед глазами поплыли черные пятна — истощенный организм просто отключился.
Я пришла в себя в чужой комнате. Рома. Незнакомый парень с добрыми, но какими-то мертвыми глазами. Его история о сестре, которая тоже вышла в окно, отозвалась во мне тупой болью.
— Она умерла из-за меня, — всхлипнула я, принимая из его рук воду. — Я могла её спасти.
Вина была такой тяжелой, что я не могла дышать. И когда Рома достал тот самый пакетик, я уже не боялась.
— Колёса, — тихо сказал он. — Помогают отвлечься от реальности. Да, это наркотики. Будешь?
Я посмотрела на белую таблетку. Она казалась единственным выходом из этого ада, где пацаны судят мертвых девочек, а братья запирают сестер дома.
— Ладно… Давай.

Я закинула «колесо» в рот. Сначала ничего не происходило, а потом…
Стены комнаты медленно поплыли, превращаясь в мягкий туман. Боль, которая только что разрывала грудь, начала тупиться, становясь далекой и неважной. Звуки голоса Ромы стали похожи на шелест листвы. Мне стало легко. Так легко, что даже чувство голода, преследовавшее меня неделями, исчезло.

Я сидела на диване, глядя на свои руки, и они казались мне чужими, прозрачными. «Теперь мне всё равно», — подумала я, погружаясь в искусственное забытье. Я еще не знала, что за эту минуту покоя мне придется заплатить всем, что у меня осталось.