Красное на чёрном

Подвал дышал холодом и сыростью, но я чувствовала только жар собственной ненависти. Когда Кощей подошел вплотную, его тень накрыла меня, как тяжелое грязное одеяло.

Его взгляд, липкий и беспощадный, скользил по моему лицу, а дыхание, пропахшее перегаром, вызывало тошноту. Паника захлестнула меня, но в этот раз я не забилась в угол.
Когда он наклонился слишком близко, я почувствовала, как во мне просыпается что-то звериное. Резко, изо всех сил я оттолкнула его ногами, вкладывая в этот удар всю свою злость, и плюнула ему прямо в лицо.
— Иди нах*й! — мой крик эхом отразился от бетонных стен.

Лицо Кощея исказилось. Без лишних слов он схватил меня за руки. Я дергалась, пыталась вырваться, но он был слишком силен. Когда он начал рвать на мне платье, сознание словно раздвоилось. Одна часть меня кричала от ужаса, а другая — та, что годами морила себя голодом в Москве — холодно шептала: «Смотри, вот твоё тело. Оно бесполезно, оно слабое».
— Отстань от меня, извращенец! — мой голос сорвался на хрип.

Я зажмурилась, когда он сорвал лифчик. Я чувствовала себя не просто беззащитной — я чувствовала себя стертой в порошок. И в этот момент, когда я уже приготовилась к самому худшему, тишину разрезал голос, который я узнала бы из тысячи.
— Арина?

Я открыла глаза. Кощей уже лежал на полу, сбитый мощным ударом, а у двери стоял Турбо. В его глазах я увидела то, чего боялась больше всего — не ярость, а дикую боль и ужас от того, что он увидел. Он мгновенно набросил на меня платье и резко отвернулся к стене, давая мне возможность прикрыться. Эти секунды в тишине подвала были самыми длинными в моей жизни. Я лихорадочно натягивала одежду, чувствуя, как руки не слушаются.

Выбежав из подвала, я не оглядывалась.
В автобусе было невыносимо тихо. Турбо сидел рядом, его плечо касалось моего, но между нами стояла стена из того, что произошло.
— Как ты? — спросил Зима, заглядывая мне в лицо.
— Нормально, — бросила я, глядя в темное окно. Я видела в отражении свои бледные щеки и понимала: та Арина, что приехала из Москвы, умерла там, на бетонном полу.
Дома я закрылась в комнате. Стены давили, потолок казался слишком низким. Я упала в подушку, и рыдания, которые я сдерживала всё это время, наконец прорвались наружу. Я плакала не о Кощее. Я плакала о том, что я всегда была жертвой — дома, в школе, здесь.
В дверь постучал Вахит.
— Арина, открой дверь, пожалуйста!
Я не ответила. Вместо этого я открыла шкаф, вытащила пачку сигарет, которую прятала на черный день, и закурила. Одну за другой. Дым наполнял комнату, забивая легкие, вытесняя запах подвала. Я выкурила всю пачку, глядя в одну точку, пока мысли не превратились в ровный серый шум.

На следующее утро я проснулась поздно. Сон был рваным, тяжелым, пропитанным запахом подвала и холодом металла. Я долго смотрела в потолок, чувствуя, как внутри ворочается глухая, колючая ярость. Жертва? Больше никогда.
— Арина, ты выйдешь сегодня? — голос брата за дверью звучал надломленно, с надеждой.
— Сейчас, — тихо ответила я, заставляя себя подняться.
Я вышла на кухню, щурясь от серого света. Вахит сидел за столом, обхватив руками кружку. Он выглядел так, будто сам не спал всю ночь.
— Чай? — предложил он, порываясь встать.
— Кофе, — отрезала я. — Черный.
Мы молчали, пока вода в чайнике с шумом закипала. Тишина в квартире была липкой, давящей.
— У тебя есть сигареты? — мой вопрос прозвучал слишком буднично.
Брат замер. Он медленно достал пачку, вытянул одну и протянул мне. Я закурила, глубоко затягиваясь. Дым обжег легкие, и на мгновение стало легче — физическая горечь перебила душевную. Я смотрела в одну точку на стене, держа сигарету уверенно, привычно.
— Ты давно куришь? — спросил Вахит.
В его голосе было столько беспокойства и скрытого страха, что я на секунду обернулась. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. На мои трясущиеся пальцы, на то, как профессионально я стряхиваю пепел, на мои ключицы, резко выделяющиеся под олимпийкой. В этом вопросе было всё: и вина, что не доглядел, и осознание того, что его маленькая сестра привезла из Москвы гораздо больше тайн, чем он думал.
— Очень, — ответила я, выдыхая серый клуб дыма. — С тех пор, как отец начал «воспитывать».
Вахит сглотнул, желваки на его лице заходили ходуном. Он понял, что всё это время я носила в себе ад, а вчерашнее просто сорвало крышку.
— Я подумала... Ты должен научить меня постоять за себя.
Он молчал долго. Взвешивал. Смотрел на мою решимость, которая горела в глазах ярче, чем огонек сигареты.
— Начнем сегодня, — наконец кивнул он. — Допивай. Пойдем в качалку.
В качалке пахло железом и старым деревом. Турбо, Адидас и Марат уже были там. Как только мы вошли, разговоры стихли. Я чувствовала на себе взгляд Турбо — тяжелый, виноватый, ищущий моего одобрения.
— Пойдем поговорим? — он шагнул навстречу, его голос дрожал от надежды.
Я даже не замедлила шаг, проходя мимо него к турникам.
— Позже, Валера. Я занята.
Вахит не давал мне спуску. Бег, отжимания, турник. С каждым новым подходом перед глазами всплывало лицо Кощея. Я била по груше, вкладывая в удары всю свою ненависть к собственной слабости, к своему телу, которое я так долго истязала голодом.
— Что случилось? — спросил Зима, когда я остановилась на минуту, ловя ртом воздух. Моё сердце колотилось где-то в горле, а в глазах плясали черные мушки — РПП напоминало о себе дикой слабостью.
— Ничего, — выдохнула я, вытирая пот со лба. — Просто я больше не хочу, чтобы кто-то смотрел на меня так, как вчера смотрел Кощей. И как сейчас смотрит Турбо.
Я снова ударила по мешку. Это было только начало. Теперь я сама стану своей защитой.