Красное на чёрном

Вечер в пустой квартире Вахита казался каким-то нереальным, словно кадр из старого кино, который крутили на сломанном проекторе. Турбо, этот ершистый, грубый парень, чей взгляд обычно резал не хуже заточки, сейчас сидел на моей кухне.

Я стояла у плиты, нарезая картошку. Нож мерно стучал по деревянной доске, и этот звук был единственным, что удерживало меня в реальности. В нос ударил запах разогретого масла. Для нормального человека это запах уюта, но для меня — сигнал тревоги. В голове мгновенно всплыл издевательский смех девчонок из московской школы: «Смотри, Аринка опять жрать собралась, скоро в двери не пролезет». А следом — тяжелый, липкий от перегара голос отца: «Куда в тебя лезет? Посмотри на себя, тумба».

Желудок сжался в тугой, болезненный узел. Я чувствовала спиной взгляд Турбо.
— Куда ты смотришь? — я обернулась, поправляя край короткой ночнушки. Я надела её, почти не задумываясь, а теперь кожей чувствовала свою незащищенность. Каждое несовершенство своего тела казалось мне огромным клеймом.
— На твои красивые глаза, — лениво усмехнулся он, откинувшись на спинку стула.
У меня перехватило дыхание. Красивые? Он издевается или…
— У меня глаза выше, — нахмурилась я, отворачиваясь к сковороде, чтобы скрыть вспыхнувшие щеки.
Картошка зашипела, а я боролась с желанием выбросить всё это в ведро. Когда тарелка оказалась перед Турбо, я положила себе лишь пару символических кусочков.
— Почему не ешь? — он поднял бровь, оценивая мою порцию.
— Не голодна. В ДК перекусила, — соврала я. Ложь далась легко, она была моей броней уже много лет.

После ужина мы переместились в комнату Вахита. Включили какой-то фильм, но я не видела экрана. Я видела только Турбо, его профиль в полумраке, его сильные руки. Когда на экране герои слились в поцелуе, я почувствовала, как по телу прошла дрожь. Я отвернулась к стене, чувствуя себя грязной, неправильной, сломанной.

Но когда сон начал забирать меня в свои вязкие объятия, я неосознанно прижалась к его плечу. Турбо вздрогнул, на мгновение замер, но потом его рука тяжело и уверенно легла мне на талию, прижимая к себе. Впервые за годы в моей голове стало тихо. Без криков отца, без насмешек. Только его мерное дыхание.

Утро выбило дверь в мой призрачный рай с ноги.
Я вышла на кухню, щурясь от серого света. Вахит сидел за столом, и его лицо было серым, словно высеченным из камня.
— Доброе утро… — прошептала я.
— Доброе, — голос брата был ледяным. — Еролаша убили.
Мир вокруг рассыпался на куски. Тот рыжий парень? Который вчера улыбался мне? Ребенок. В горле встал ком.

В подвале качалки стоял запах беды. Кощей рассуждал о «справедливости», обвиняя друга Еролаша. Я выбежала на улицу, не в силах дышать. Сползла по кирпичной стене и зарыдала. Громко, выплескивая всё: и московскую боль, и страх, и эту жуткую пустоту в желудке.
— Не реви, — Турбо сел рядом. Он не умел утешать, но он обнял меня за плечи, и я почувствовала, что не одна. — Пошли. Надо дослушать.
Потом были удары у мусорок. «Для тебя я Владимир Кириллович, чушпан». Эти слова жгли сильнее огня. Но самое страшное ждало впереди.

На похоронах было невыносимо. Черный гроб на белом снегу. И бабушка Еролаша… маленькая, сгорбленная женщина в черном платке. Она не просто плакала, она выла, прижимаясь к этому дереву. У него ведь никого больше не было. Только она. И теперь её мир, её единственный внук лежал в этой холодной земле из-за каких-то «районов». Я смотрела на её дрожащие руки и видела в ней свою маму, только еще более раздавленную. Я уткнулась в куртку Вахита и рыдала до икоты.
— Слово пацана, — хором сказали они. А я подумала: «Зачем нужно это слово, если оно оставляет стариков в одиночестве?»

Следующее утро встретило меня тишиной. Вахита дома не было. Желудок ныл от привычной пустоты, но еда вызывала только тошноту. Я сидела, глядя в одну точку, пока в дверь не постучали. Это был Марат.
— Собирайся, Арина. Там… драка была. Разъезд накрыл наших. Половина в больнице, половина в ментовке. Поехали, — коротко бросил он.

Я вскочила, на ходу натягивая пальто. Голова закружилась, в глазах на миг потемнело от резкого движения, но я упрямо шагнула за дверь. Москва научила меня терпеть, но Казань учила меня выживать.