Старые клятвы.Новые шрамы
Аля просыпается не от будильника, а от грохота. Марат в соседней комнате пытается настроить гитару, и струна с противным звоном лопается. Слышно его приглушенное ругательство.
Аля улыбается в подушку. Это не Москва, где утро начиналось с ледяного молчания матери. Здесь шумно и пахнет жизнью.
Она встает, накидывает безразмерную олимпийку Вовы и выходит на кухню. Тетя Диляра уже суетится.
— Проснулась, красавица? Садись, сейчас оладушки будут.
Аля замирает. В голове привычно всплывает: «Мучное. Сахар. Масло». Но она смотрит на радостного Марата, который борется с гитарой, и решает: «Один. Только один, чтобы не обидеть».
— Спасибо, Диляр. Я только чай сначала.
Днем Вова заходит в комнату к Але. Он уже в своей фирменной куртке.
— Слышь, мелкая. Я на коробку, тренировка у пацанов. Марат уже там хвостом метет. Пойдешь? Подышишь воздухом, на пацанов посмотришь. Только оденься теплее, это тебе не Арбат.
Аля спрыгивает с подоконника.
— Иду, Вов. Соскучилась я по вашему «воздуху».
Она надевает свою черную кожанку, поправляет напульсники (никто не должен видеть Москву на её руках) и расчесывает длинные волосы. В зеркале на неё смотрит дерзкая девчонка, но внутри сердце колотится как сумасшедшее. Она знает, кто там будет.
Снег скрипит под сапогами. Коробка гудит: пацаны в телогрейках и шапках-фернандельках отрабатывают удары, бегают. Вова заходит первым, и толпа сразу расступается.
— Здорово, Адидас! — доносится со всех сторон.
Аля идет на полшага позади. Она видит Марата — тот стоит рядом с высоким, кудрявым парнем, который спиной к ним что-то объясняет младшим, активно жестикулируя.
— Турбо! — кричит Вова. — Глянь, кого я привел.
Кудрявый замирает. Медленно, почти неохотно, он поворачивается. Его лицо в кровоподтеках после вчерашнего, взгляд наглый, колючий. Валера щурится от зимнего солнца, не сразу понимая, кто эта высокая «фифа» рядом с лидером.
— Это чё за модель из ГУМа? — бросает он, сплевывая в снег, и пацаны вокруг смеются.
Аля делает шаг вперед, выходя из-за спины Вовы. Она смотрит прямо в его глаза — те самые, которые рисовала в дневнике. Взгляд холодный, ни капли страха.
— Валера, ты как был хамом, так и остался, — спокойно говорит она. — Только кудри длиннее стали.
Смех на коробке обрывается. Турбо замирает с открытым ртом. Его взгляд меняется за секунду: от издевательского до ошарашенного. Он смотрит на её скулы, на черные волосы, на этот взгляд «стальной Суворовой».
— Аля?.. — его голос звучит непривычно тихо.
Турбо делает шаг к ней, сокращая дистанцию до опасной. Он возвышается над ней, пытаясь вернуть себе прежнюю уверенность.
— Суворова... Ты чё, сбежала из своего балета? — он кивает на её худобу. — Тебя там в Москве совсем не кормили? Ветер дунет — упадешь.
Аля не отводит глаз. Она чувствует его запах — табак и дешевый одеколон.
— Я не падаю, Турбо. Я теперь сама кого хочешь уроню. Проверим?
Пацаны свистят. Вова довольно усмехается, потирая руки:
— Ладно, Валера, не пугай девчонку. Она только с поезда.
День прошел обычно,так то я сидела на базе общалась с Маратом.С Турбо я пару раз переглядывалась и все.Потом всё же я пошла с братьями домой.
Вечером Аля сидит за столом. Перед ней дневник. Она берет ручку и пишет:
День 2. Он назвал меня моделью. Он не видит, что под курткой — только кости и память о том дне на даче. Он всё такой же... Турбо. Валера. Моя личная погибель. Но я не боюсь его. Я вообще больше ничего не боюсь.
Турбо
Я стою на балконе, курю сигарету одну за другой. Передо мной на перилах лежит та самая старая фотка.
— Ну и колючая же ты стала, Суворова... — шепчу я в темноту, и пальцы невольно сжимаются в кулак.
В Казани начинаются терки с «Домом Быта». Желтый ищет слабые места Адидаса. А Аля находит в почтовом ящике конверт без обратного адреса, внутри которого — фотография той самой московской дачи...
__________________________________
Вот такая серия.Думаю чета нормас.Ставьте звездочки.Люблю целую аюша