Перрон.Снег.Суворовы.Тепло
Москва, октябрь 1989 года. Серая, дождливая, холодная. Престижный район, сталинская высотка.
Аля стоит перед зеркалом в прихожей. На ней школьная форма, которая висит на ней, как на вешалке. Она медленно засучивает рукав белой блузки — на запястье свежий бинт. Она поправляет его и натягивает сверху тяжелые шерстяные напульсники.
На кухне мать суетится, накладывает кашу.
— Аля, съешь хоть ложку. Совсем прозрачная стала. Соседи шепчутся, — голос матери дрожит. Она не злится, она боится.
Аля смотрит на кашу с отвращением. В голове щелкает счетчик: «0 калорий. Так безопаснее».
— Я в школе поем, мам. Опаздываю.
Она берет сумку, в которой тяжело лежит черный дневник. В дверях она сталкивается с матерью взглядом. В глазах матери — немой вопрос: «Почему ты молчишь о том, что произошло на той даче?». Аля отвечает холодным, мертвым взглядом: «Потому что ты мне не поможешь».
Аля идет по коридору элитной спецшколы. Ученики замолкают, когда она проходит мимо. Кто-то шепчется: «Смотри, идет... Говорят, она сама к нему лезла, а потом истерику устроила».
Аля не ускоряет шаг. Она идет с гордо поднятой головой, её лицо — каменная маска. Она не боится их шепота. Она боится только того, что Глеб (которого мы пока не видим, только слышим его смех из-за закрытой двери класса) снова к ней подойдет.
Аля сидит на подоконнике в своей комнате. Внизу, у подъезда, стоит черная «Волга». Она знает, чья это машина. Глеб ждет её. Он не уходит. Он караулит её каждый день.
В комнату заходит мать. Она бледная, руки трясутся.
— Его отец звонил твоему папе... то есть, Кириллу. Глеб сказал, что ты его ударила. Они грозят комиссией по делам несовершеннолетних, Аля. Ты же знаешь, кто его отец... Мы не справимся.
Аля медленно поворачивается.
— И что? — её голос сухой, как треск ломающейся ветки.
— Я купила билет. На ночной поезд. В Казань. К отцу. Там тебя не найдут. Кирилл встретит. Там Вова, Марат... Они пацаны, они защитят.
Аля усмехается. Горько, страшно.
— От него не спрячешься, мам. Но в Казани хотя бы асфальт настоящий.
Ночь. Тусклые фонари. Аля стоит у вагона. Мать сует ей в руки сверток с едой, который Аля тут же, как только поезд тронется, оставит на столике в купе, не притронувшись.
Она открывает дневник на первой странице и пишет:
«Москва — это ад в красивой обертке. Казань — это просто другой круг ада. Но там есть Валера. Хотя он меня, наверное, уже и не помнит».
Поезд трогается. Аля прислоняется лбом к холодному стеклу. В отражении она видит свои острые скулы и пустые глаза. Она достает лезвие и просто крутит его в пальцах, глядя, как мелькают огни ночной Москвы. Она уезжает не «к папе», она уезжает в никуда, надеясь, что в Казани её наконец-то оставят в покое.
Кадр плавно переходит от Турбо, вытирающего кровь, к Вове Адидасу. Вова стоит в центре «коробки», собрав вокруг себя старших. Он выглядит уставшим, но собранным.
— Так, пацаны, перетир окончен. Зима, Ералаш — на базу. Турбо, остаёшься за старшего.
Турбо сплёвывает под ноги, провожая взглядом уходящих пацанов.
— Адидас, ты куда подорвался? Вечер же только начался.
Вова застёгивает куртку.
— Отец позвонил. Сказал, на вокзал надо. Посылка важная из Москвы приехала. Типа, «груз», который надо встретить и доставить в целости. Куратор какой-то, что ли... Кирилл Степаныч сам не может, просил меня. Марата возьму, пусть поучится дела вести.
Турбо усмехается, поправляя шапку.
— Москва, значит... Ну-ну. Давай, Адидас, акуратнее там с «грузом». А то московские, они нежные.
Вова за рулём старого УАЗика, Марат на пассажирском сиденье крутит кассету в руках. Марат в предвкушении.
— Вов, а чё за груз-то? Реально куратор? Может, видак привезли? Или шмотки заграничные?
Вова хмурится, глядя на заснеженную дорогу.
— Не знаю я, Марат. Отец сказал только: «Встретить, никому не говорить, привезти домой». Сказал, человек проверенный, от старых друзей. Странно это всё. В Москве сейчас мутно.
Марат затихает, глядя в окно. Снег валит всё сильнее.
«Из Москвы... — думает Марат. — Аля там. Интересно, как она? Мать письма перехватывает, отец молчит. Три года...»
Перрон тонет в снежной крупе. Тусклый свет фонарей едва пробивается сквозь метель. Вова и Марат стоят у колонны, курят. Поезд «Москва-Казань» медленно подползает к платформе, оглашая окрестности гудком.
Проводница открывает дверь вагона. Первые пассажиры выходят, кутаясь в воротники.
— Ну и где наш «куратор»? — Марат всматривается в толпу.
Вова тушит сигарету о подошву ботинка.
— Ждём. Отец сказал, узнаем.
Из вагона выходит Аля. На ней черная кожанка, длинные черные волосы разметались по плечам. Она делает вдох холодного казанского воздуха и тут же видит две знакомые фигуры.
Марат не выдерживает первым. Он срывается с места, перепрыгивая через сугробы:
— Аля! Мелкая! Приехала!
Он влетает в нее на полной скорости. Аля, отбросив чемодан, с громким смехом кидается ему на шею. Она обхватывает брата руками, утыкаясь носом в его колючую куртку. В этот миг на ее лице — самая искренняя, яркая улыбка, какую Казань не видела годами.
— Маратик! Как ты вырос,абыйка(братик)— смеется она, взъерошивая ему волосы.
Вова подходит следом. Он не бежит, но его глаза светятся теплом. Он широко улыбается и притягивает Алю к себе, обнимая их обоих сразу — огромными, надежными руками старшего брата.
— Ну, здравствуй, сестренка. Наконец-то дома, — басит Адидас, целуя ее в макушку. — Отец заждался, мать там пирогов напекла, стол ломится.
Аля отстраняется, вытирая замерзшие слезинки радости:
— Я так скучала, пацаны. В Москве тоска смертная, а тут... тут жизнь! Погнали скорее, я замерзла как собака.
Марат запрыгивает на заднее сиденье рядом с Алей, постоянно толкая ее в плечо и заглядывая в лицо:
— Аля, прикинь, Вова теперь главный на Универсаме! У нас всё четко. А я... я гитару освоил, прикинь? Буду тебе бренчать по вечерам. Ты надолго? Мама сказала, до лета точно, а там посмотрим?
Аля смеется, отбиваясь от его энтузиазма:
— Надолго, Марат, надолго. Теперь вы от меня так просто не отделаетесь. Рассказывай лучше, кто сейчас в авторитете? Кто из старых пацанов остался?
Вова довольно крутит руль, слушая их перепалку. В машине тепло, пахнет бензином и домом. Аля смотрит в окно на пролетающие мимо серые пятиэтажки и чувствует: вот оно. Она вернулась.
Она незаметно касается кармана, где лежит дневник.
«День 1. Я дома. Пацаны не изменились, и это лучшее, что могло случиться. Теперь я не одна».
__________________________________
Всем приветик,это новый мой фанфик.В писательстве я не сильна,но все же буду пробывать что-то написать годное и интересное.Пока я думаю ничего не ясно кто такой Глеб и тд,но скоро все раскроется ;)
Ваша аюша💕