Глава 57.
Две недели. Четырнадцать дней, прожитых в подвешенном состоянии между адом и надеждой. Для Валеры эти дни были маршем по краю пропасти. Он приходил в больницу каждый день. Ему не всегда разрешали заходить, но он сидел в коридоре, иногда часами, иногда — считанные минуты, которые ему дозволяли, глядя на её неподвижное, осунувшееся лицо, слушая монотонный писк аппаратов. Он не говорил ничего громкого. Просто сидел. Держал её холодную руку и молчал. В этой тишине было больше смысла, чем во всех его прежних словах.
Он почти не бывал дома. Квартира у тёти Люды превратилась в временную базу, место, где можно было переодеться и забыться на пару часов тяжёлым, кошмарным сном. Поэтому, когда в один из таких редких визитов раздался резкий, настойчивый звонок в дверь, а за ним — голос отца, он внутренне сжался.
Он открыл. На пороге стояли Михаил Петрович и Вера Львовна Туркины. Оба — в дорогих зимних пальто, лица напряжённые, отец — с явным раздражением, мать — с тревогой.
Не успев переступить порог, Михаил Петрович обрушился на него:
— Объясни немедленно, что происходит? Нам передали, что Лизавета на днях приезжала сюда в истерике, чуть ли не в слезах, и умчалась обратно в Москву! Что ты натворил? Ты понимаешь, какие связи у её отца? Какие у нас с ним планы? Ты в своём уме, скандалить с девушкой из приличной семьи?!
Валера посмотрел на отца, на его лицо, искажённое заботой не о сыне, а о репутации и бизнес-планах. Внутри что-то надорвалось. Он не стал отвечать. Просто тяжело, с непривычной для него усталостью, вздохнул, развернулся и пошёл на кухню, к плите, чтобы поставить чайник. Пустой жест. Просто чтобы занять руки.
— Ты мне не груби игнором! Я с тобой разговариваю! — отец последовал за ним, его голос гремел в тесном пространстве съёмной квартиры.
— Михаил, не кричи, — попыталась вступить Вера Львовна, но её голос был слаб.
Чайник зашипел. Валера обернулся, опёрся спиной о стойку.
— Лиза уехала, потому что я сказал ей уехать. Навсегда. Потому что мне не до её игр и не до ваших «планов». У меня здесь дела. Другие.
— Какие ещё дела?! — фыркнул отец. — Дворовые разборки? Ты ставишь под удар всё! Из-за какой-то шлюхи?!
Слово «шлюха» прозвучало, как хлопок. Валера выпрямился. Его глаза, уставшие, стали острыми.
— Не смей так говорить. Ни о ком. Особенно о ней.
— О ком?! О какой «ней»?!
— О Тессе. Тессе Лундгрен.
Имя прозвучало в тишине кухни. Михаил Петрович на мгновение замер, перебирая в памяти.
— Лундгрен... Знакомая фамилия. Архитектор... Виктор Алексеевич? Такой, с «Кванта»?
— Да. Его дочь.
— А... так вы с ней... — в голосе отца промелькнуло не столько понимание, сколько досадливое удивление. — Ну и что? У неё что, проблемы? Забрали милиция? Опять втянул кого-то в свои дела?
Вера Львовна, более чуткая, уже уловила что-то в тоне сына. В его позе, в глазах. Она сделала шаг вперёд.
— Валер, что случилось? С девушкой что-то?
Валера закрыл глаза. Сказать это вслух, родителям, в этих стенах, было невероятно тяжело. Но он должен был. Чтобы отрезать все пути к их вмешательству, к их «решениям».
— Её пытались убить. Две недели назад. Она сейчас в реанимации. В коме. С того дня.
Воздух на кухне стал ледяным. Вера Львовна ахнула, поднесла руку ко рту. Михаил Петрович остолбенел.
— Убить?.. Кто? За что?
— Потому что она была со мной, — голос Валеры был монотонным, как приговор. — Потому что её ненавидела одна тварь по имени Даша, с которой мы выросли. Эта тварь знала, что у Тессы больное сердце. Она выбросила её лекарства, вытолкнула на тридцатиградусный мороз и ударила по голове. Её нашли без сознания. Клиническая смерть длилась пять часов.
Он выпалил это всё, без эмоций, как сводку. Но каждое слово било, как молот. Мать побледнела, её глаза наполнились слезами — не столько даже за чужую девочку, сколько от ужаса, в который погрузился её сын. Отец молчал, переваривая. Его бизнесменский ум искал углы, последствия, связи.
— И... Лиза тут при чём? — наконец спросил он, но уже без прежней агрессии.
— При том, что она — часть этого мира. Мира, где все играют в красивые игры, пока кто-то другой делает грязную работу. И где та же Даша могла шептаться с ней на ухо, а та — снисходительно улыбаться. Они все — часть системы, которая едва не убила единственного... — он запнулся, не решаясь сказать слово, — единственного человека, который значил для меня что-то настоящее. И теперь, пока она лежит там, между жизнью и смертью, мне плевать на ваши связи, на Лизу и на весь ваш благопристойный мирок. Понятно?
Его тихий, но абсолютно бескомпромиссный тон не оставлял сомнений. Это был не бунт подростка. Это была позиция взрослого, израненного человека.
Михаил Петрович откашлялся. Гнев сменился на тяжёлую, непривычную растерянность.
— Виктор Алексеевич... мы когда-то... давно, на стройке объектов... — он провёл рукой по лицу. — Хороший был специалист. Честный. Потом пути разошлись... И его дочь... Боже правый.
Он посмотрел на жену. Вера Львовна кивнула, её материнское сердце, наконец, пересилило светские условности.
— Мы... мы должны зайти к ним. Поддержать. Это же чудовищно. — Она посмотрела на сына. — Ты... ты с ними общаешься? С родителями?
— Её дядя, Сергей Антипов, дал понять, что я им не враг, но и не друг. Пока. Они знают, что я здесь, в больнице.
— Тогда мы поедем сейчас, — решительно сказал Михаил Петрович, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучало нечто человеческое. Не как бизнесмен к бывшему партнёру, а как отец к отцу. — Нужно сделать правильно. А ты... — он посмотрел на Валеру, — ты уверен, что с этой... Дашей, всё будет сделано по закону? Без лишнего шума, который ляжет и на тебя, и на эту семью?
— Будет, — твёрдо сказал Валера. — Я уже начал. Свидетельницы есть. Вещественные доказательства. Она не уйдёт. И не по нашим уличным понятиям. По всем статьям.
Родители переглянулись. В этом новом, холодном и расчётливом Валере они видели того, кого всегда боялись — человека, вышедшего из-под их контроля. Но сейчас это пугало их меньше, чем его предыдущая, безрассудная ярость. В этом была стратегия. И, возможно, шанс.
---
Визит Туркиных к Лундгренам прошёл тяжело, но достойно. Были слёзы Клерети Эдуардовны, крепкое, молчаливое рукопожатие мужчин, вспоминавших молодость, общие слова поддержки и понимания, что их дети оказались в эпицентре бури, которую не они создали, но которая их опалила. Разъезжались с чувством тяжёлой, но необходимой выполненной обязанности и с негласным перемирием. Никаких совместных планов на будущее не строилось. Просто два корабля, проходящие в шторме на опасном расстоянии, обменялись сигналами: «Мы видим вас. Держитесь».
---
В тот же день, ближе к вечеру, Валера снова был в больнице. Лидия Петровна, видя его ежедневное, молчаливое дежурство, сегодня кивнула ему особенно внимательно.
— Заходи. На пятнадцать минут. Но если что-то — сразу вызывай.
Он вошёл. Палата была тихой, если не считать мерного гула и писка аппаратов. Тесса лежала, как и всегда, бледная, почти прозрачная, с трубками и проводами. Но что-то было иначе. Не в ней. В нём. После разговора с родителями, после этого странного визита, в нём появилась какая-то хрупкая, новая ясность.
Он сел на привычный стул, взял её руку — такую тонкую, с катетером на тыльной стороне. Его большие, сильные пальцы осторожно обхватили её ладонь. Он не говорил. Просто сидел, смотря на её лицо, на тёмные ресницы, на пухлые губы, уже не синие, но всё ещё бледные.
И тогда он почувствовал это. Сначала едва уловимое — не движение, а скорее, слабое напряжение в её мышцах. Потом — лёгкое, судорожное подёргивание указательного пальца в его руке.
Он замер, не веря. Сердце ушло в пятки, а потом заколотилось с бешеной силой. Он пристальнее всмотрелся в её лицо. Её веки дрогнули. Сначала еле-еле, потом сильнее. Между ресницами мелькнула полоска тусклого, невидящего ещё белка.
— Тесса? — вырвалось у него шёпотом, и его собственный голос прозвучал чужим, пересохшим. — Тесса, ты слышишь меня?
Её палец снова дёрнулся. Веки затрепетали и медленно, мучительно медленно, начали приподниматься. Она открыла глаза. Не полностью. Взгляд был мутным, отсутствующим, устремлённым куда-то в пустоту над его головой. Но она открыла их. Она смотрела. Вернее, начинала видеть.
Валера не помнил, как сорвался с места. Он не кричал. Он просто рванулся к двери, распахнул её и, не сдерживаясь, крикнул в тихий коридор:
— ВРАЧА! СРОЧНО! ОНА ОТКРЫЛА ГЛАЗА!
Хаос, который последовал за этим, был стремительным и профессиональным. В палату ворвалась Лидия Петровна с медсёстрами, оттеснив его к стене. Он стоял, прижавшись спиной к холодной плитке, и смотрел, как они склоняются над ней, проверяют зрачки, говорят с ней тихими, чёткими голосами: «Тесса, слышишь нас? Моргни, если слышишь».
И он увидел, как её веки медленно сомкнулись и разомкнулись. Один раз. Потом ещё. Это был самый красивый и самый страшный жест в его жизни.
---
К вечеру суета улеглась. Тессу обследовали. Реакция была минимальной, но она была. Кома сменилась глубоким сопором, потом — оглушением. Она не говорила, почти не двигалась, но была в сознании. Хрупком, как первый лёд, но сознании.
Ему снова разрешили зайти, когда она уже лежала в полумраке, под капельницей, более спокойная, но всё ещё отстранённая, её взгляд блуждал по потолку. Он подошёл к кровати, сел. Не решаясь снова взять её руку.
Он смотрел на неё, на это чудо, вернувшееся с того света, и внутри всё переворачивалось.
— Мда, — прошептал он больше себе, чем ей, и его голос сорвался. — Влюбиться в тебя было проще всего на свете...
Он не ожидал ответа. Но её взгляд, медленно, с невероятным усилием, сполз с потолка и остановился на его лице. Она смотрела. Узнавала. В её глазах не было ни радости, ни ненависти. Только глубокая, всепоглощающая усталость и что-то ещё — печаль. Бездонная печаль.
Он видел, как её губы, сухие, потрескавшиеся, попытались сложиться в какое-то слово. Она с трудом сглотнула, и из её горла вырвался хриплый, едва слышный шёпот:
— ...сложно...
Он наклонился ближе.
— Что сложно, Тесса?
Она закрыла глаза, собралась с силами, снова открыла их.
— ...всё... с тобой... видеть... говорить... — каждое слово давалось ценой невероятных усилий. — ...очень... сложно...
Она сказала это не со злобой. С констатацией. С признанием той пропасти, которая лежала теперь между ними — пропасти из боли, предательства, льда и пяти часов небытия.
Он кивнул. Кивнул, потому что слов не было. Потому что он понимал это лучше кого бы то ни было. Её возвращение к жизни не означало возвращения к нему. К их истории. Эта история, возможно, закончилась в том сугробе.
— Я знаю, — тихо ответил он. — Я всё понимаю. И я... я не буду мешать. Я просто... я буду знать, что ты жива. И что ты поправляешься. И этого... этого будет достаточно.
Она медленно отвела взгляд, снова уставившись в потолок, словно ища там ответы на вопросы, которые даже сформулировать было невозможно. В её глазах стояла та самая стена, о которой он говорил когда-то. Только теперь она была не из стекла. Она была из льда, боли и памяти о том, как темнеет мир, когда перестаёшь дышать.
Он посидел ещё несколько минут в тишине, а потом тихо вышел, оставив её одну с её выздоравливающим телом и разбитым, спятившим от ужаса сердцем. Он получил своё чудо. Она вернулась. Но та девушка в бежевом платье, которая когда-то улыбалась ему в солнечном дворе, возможно, осталась там, в темноте. И теперь им обоим предстояло научиться жить с этой потерей. Каждому — в одиночку.
——-
Очень жалко. Поддержите звездами)