Глава 56.
Больница к утру не стала уютнее. Она гудела своим, особым гулом — шагами санитаров, скрипом колёс, приглушёнными голосами из-за дверей. Воздух был густым от запаха антисептика, лекарств и человеческого страха.
Туркин вошёл в приёмное отделение как призрак. Бледный, небритый, в той же одежде, что и вчера, с синяками под глазами, говорящими о бессонной ночи. Его появление не вызвало особого ажиотажа — родные Тессы были теперь ближе к палате реанимации, в так называемой «зоне ожидания для родственников» — небольшой комнатке с пластиковыми стульями и жёлтыми стенами.
Первой его заметила Нина. Она сидела на скамейке у самого входа, как часовой, и её глаза, красные от слёз и бессонницы, загорелись яростным огнём. Она вскочила и почти бросилась на него.
— Ты её видел?! — её голос был сиплым от крика и слёз. — Дашу! Ты её нашёл, да?! Где она?! Я убью её! Клянусь, я своими руками задушу эту тварь! Где она?!
Она схватила его за куртку, тряся, будто хотела вытрясти ответ. В её глазах была не истерика, а холодная, целенаправленная ярость.
Валера устало положил руку на её сжатые кулаки.
— Успокойся, Нина. Я видел.
— И ЧТО?! — она почти крикнула. — Ты её... ты ей что сделал?!
— Ничего.
— КАК НИЧЕГО?! — она отшатнулась, не веря своим ушам. — После всего, что она... Ты что, струсил?!
— Я не струсил, — его голос оставался ровным, но в нём зазвенела опасная сталь. — Я ей объяснил правила новой игры. Месть — это слишком быстро и слишком милостиво для неё. Она будет уничтожена. Медленно. И по всем правилам. И её, и тех, кто за ней стоит. Но не сейчас. Сейчас всё внимание — сюда.
Он кивнул вглубь коридора, туда, где была Тесса. Нина смотрела на него, и постепенно её ярость стала уступать место пониманию, а потом — ледяному, одобрительному кивку. Она поняла. Это не прощение. Это отсрочка приговора. Более изощрённого.
Она тяжело вздохнула, отпустила его куртку и почти рухнула обратно на скамейку. Молча, дрожащими руками, она достала из кармана смятую пачку «Явы» и дешёвую зажигалку.
— Чёрт... — прошептала она, пытаясь прикурить. Руки тряслись слишком сильно.
Валера молча взял у неё зажигалку, щёлкнул и поднёс огонь к кончику её сигареты. Она глубоко затянулась, закрыв глаза, выпуская струйку дыма в спёртый больничный воздух.
Их тут же заметила дежурная уборщица — пожилая, суровая женщина в синем халате.
— Молодые люди! Здесь не курят! Или выходите на улицу, или в отведённое место — там, на первом этаже в конце коридора, знак висит! А то вызову охрану!
Нина хотела было огрызнуться, но Валера молча взял её за локоть и потянул за собой. Они пошли по указанному коридору, нашли ту самую стеклянную будку-курилку, затянутую внутри едким желтым налётом. Там уже стояли двое — Марат и Зима. Увидев их, оба выпрямились. На лицах — усталость, растерянность и неотвязный вопрос.
— Турбо... — начал Зима, его обычно хитрые глаза сейчас были честно-испуганными. — Как она?
— В коме. Под аппаратами, — коротко отрубил Валера, прислонившись к стене.
— Жива... слава богу, — выдохнул Марат, но тут же спохватился. — То есть... это же всё равно ужасно.
— А Даша? — спросил Зима, понизив голос.
— Я с ней говорил. Это она, — сказал Валера, и его голос не оставлял сомнений. — Выбросила таблетки, выкинула её на мороз, ударила. Всё.
В курилке повисло тяжёлое молчание. Даже для них, видавших разное, это был перебор. Это было уже не по понятиям. Это было чистое, немотивированное зло.
— Зачем? — тихо, больше самому себе, спросил Марат. — Что Тесса-то ей сделала? Ну, ревность, понятно... но чтобы до такого...
— Потому что она — мразь, — безжалостно констатировала Нина, затягиваясь. — Которая поняла, что проиграла. И решила сломать игрушку, которую сама не может получить. Примитивно. Как животное.
— Она больше не «наша», — тихо, но чётко сказал Зима. Он смотрел на Валеру, ожидая подтверждения. Это был вопрос старшего к старшему. Вычеркнуть человека из обоймы — серьёзный шаг.
Валера медленно кивнул.
— Она — отработанный материал. Никакой крыши. Никакой помощи. Она сама по себе. А мы... — он посмотрел на каждого, — мы будем следить, чтобы с неё спросили. По всей строгости. И не только наши ребята. По понятиям — это нарушение всех правил. Баб тронуть нельзя. А уж так... Это война. И мы её объявляем не как «универсамовские», а как люди. Понятно?
Зима и Марат переглянулись, потом оба кивнули. Это был новый, незнакомый Турбо. Не тот, что правил двором кулаком и хитростью. Это был человек, у которого отняли самое ценное, и в нём не осталось ничего, кроме холодной, беспощадной решимости.
Они потушили окурки и вышли из вонючей будки. В коридоре у комнаты ожидания их уже ждали. Родители Тессы сидели, сцепив руки, Ирина тихо уговаривала Клерети выпить хоть глоток чаю. А рядом с ними, массивной, неподвижной глыбой, стоял Сергей Антипов.
Увидев приближающихся, он медленно поднял голову. Его взгляд, тяжёлый, как гиря, нашёл Валеру и задержался на нём. Ничего не говоря, он кивком показал на выход, на улицу, и сам направился туда. Это был не приказ, но и не просьба. Это была необходимость.
Валера, не колеблясь, последовал за ним.
Они вышли на холодное крыльцо. Утро было морозным, но свежим после больничной духоты. Сергей обернулся, закурил свою толстую папиросу и окинул Валеру оценивающим взглядом.
— Туркин. Валера. Старший у «универсамовских». Заместитель Вовы «Адидаса». Знаю тебя. Видел мельком.
Валера молча кивнул, принимая этот «послужной список».
— Ты понимаешь, кто для меня Тесса? — спросил Сергей, и его голос, обычно громовой, сейчас звучал глухо, с болью. — У меня... детей нет. Не дано. Жена... — он махнул рукой. — А эта девочка... она с пелёнок у меня на руках. Умница, красавица. Кровь. Продолжение. Всё, что у меня есть по-настоящему родного. Единственная наследница, если говорить по-трезвому. И теперь она там... — он мотнул головой в сторону больницы, — почти труп. Растительность.
Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым.
— И мне говорят, что виновата какая-то шлюха дворовая. Даша. И что это из-за твоих разборок, из-за твоего внимания к моей племяннице.
Валера не отвёл глаз. Он принял удар.
— Да. Виновата Даша. Но корень — во мне. В моём мире, в котором я её, Тессу, удержать не смог, но затянуть — позволил. Вы вправе меня ненавидеть. Я сам себя ненавижу.
Сергей пристально смотрел на него, изучая. Он искал фальшь, игру, попытку выгородиться. Не нашёл. Увидел только ту же пустоту, вину и какую-то новую, стальную решимость, что была и у него самого.
— Ненависть — роскошь, — отрезал Сергей. — Сейчас не до неё. Сейчас вопрос: что делать. С этой... Дашей. И с тобой.
— С Дашей — я разберусь, — сказал Валера. — Не так, как вы, наверное, думаете. Не пулей в подъезде. Это будет слишком просто. Её нужно уничтожить как личность. Лишить всего: крыши, уважения, возможности жить в этом районе. А потом — пусть закон разбирается. У неё на руках покушение на убийство. Я сделаю так, что доказательства будут.
Сергей медленно кивнул, в его глазах мелькнуло уважение. Он сам мыслил категориями силы, но понимал, что изощрённость иногда эффективнее грубой силы.
— А со мной? — спросил Валера.
— С тобой... — Сергей задумался. — Ты сейчас не враг. Ты... союзник по горю. Но не друг. Доверия к тебе нет и быть не может. Но есть общая цель: чтобы она выжила. И чтобы те, кто виноват, ответили. На этом мы можем быть на одной стороне. Временно. Пока я не увижу, что ты делаешь. Не слова. Дела. Понял?
— Понял, — Валера кивнул. Это было больше, чем он ожидал. Шанс. Ничтожный, но шанс.
— И ещё одно, — Сергей бросил окурок и раздавил его каблуком. — Если она... если она выйдет оттуда. И если она захочет тебя видеть... я не буду мешать. Но если ты причинишь ей ещё одну секунду боли — хоть словом, хоть взглядом — я тебя сам, лично, без всяких понятий и группировок, сотру в порошок. И твоему Вове «Адидасу» даже пикнуть не дам. У меня на это сил хватит. Ясно?
Взгляд Сергея был абсолютно искренним. Это было не бахвальство. Это было обещание.
— Ясно, — ответил Валера, и это было его собственное обещание самому себе. Больше — никогда.
Они вернулись внутрь. Обстановка в комнате ожидания немного разрядилась. Клерети, наконец, выпила чай. Виктор Алексеевич разговаривал с лечащим врачом, выясняя детали. Видно было, что все — на пределе, нервы оголены.
Сергей собрал всех взглядом.
— Всем спасибо, что были рядом. Сейчас нужно расходиться. Дежурить будем по графику. Я здесь остаюсь с Клерети. Виктор, ты отвези Ирину домой, отдохни хоть пару часов. Молодёжь... — он посмотрел на Нину, Валеру, Марата и Вахита, — вы тоже идите. Вымотались. Новости будем сообщать. И... — он сделал паузу, — о случившемся никому ни слова. Пока. Чтобы лишних слухов не было и чтобы... чтобы определённые личности не начали метаться раньше времени. Всё решим тихо, по-умному.
Это был приказ, отданный спокойно, но с непререкаемым авторитетом. Все молча согласились. Силы были на исходе, а бессмысленное сидение тут только изматывало.
Нина, перед тем как уйти, крепко обняла Клерети Эдуардовну.
— Тётя Клера, она сильная. Она выдержит. Вы только держитесь.
Та кивнула, снова едва сдерживая слёзы.
Валера последним вышел из больницы. Он не пошёл с остальными. Он остановился у входа, достал сигарету, но так и не закурил. Он смотрел на окна верхних этажей, пытаясь угадать, за каким из них она лежит, борется, существует между мирами.
Он дал слово. Себе. Сергею. Ей, даже если она его не слышала. Слово — разобраться. Слово — измениться. Слово — ждать.
И он будет ждать. Сколько потребуется. Потому что альтернативы — жизни без этой надежды, без этого шанса на искупление — для него больше не существовало. Только холодный ветер, белые стены больницы и тихий, неумолимый ход времени, которое должно было всё расставить по местам. Или — окончательно всё разрушить.