Глава 55.
Ночь медленно отступала, уступая место серому, болезненному рассвету. В приёмном отделении повисла тягучая, нездоровая тишина, прерываемая лишь всхлипываниями Клерети и металлическим скрежетом колёс каталки вдалеке.
И в эту тишину, как снаряд, ворвался новый вихрь боли и ярости. В коридор, тяжело дыша, влетел дядя Сергей — Сергей Антипов. Его крупная фигура в расстёгнутом пальто заполнила пространство. Рядом, едва поспевая, бежала его жена Ирина, с лицом, искажённым ужасом. Они получили звонок от соседей, которых успела предупредить перед отъездом Клерети.
— Где она?! — голос Сергея грохнул, как выстрел, заставив всех вздрогнуть. — Где моя племянница?! Что случилось?! — Его глаза, дикие, выпученные, метались по лицам: сестра, застывшая в немом горе, зять, пытающийся её удержать, бледная, опустошённая Нина, мрачные фигуры парней у стены.
Он бросился к Клерети, схватил её за плечи, тряхнул.
— Клера! Ответь! Тесса! Что с Тессой?! Она жива?!
Клерети лишь закачала головой, из её горла вырвался новый приступ рыданий. Она не могла выговорить ни слова. Казалось, сам воздух был отравлен горем.
— Виктор! — Сергей повернулся к зятю. — Говори! Я требую!
Виктор Алексеевич, сам еле держась, поднял на
мужчину опустошённый взгляд.
— Серёжа... её... её не стало. Врач сказала... не успели...
Слова повисли в воздухе, оседая свинцом на сердце. Сергей замер. Его лицо, всегда такое красное, жизнерадостное, стало землистым. Он отступил на шаг, будто получил удар в солнечное сплетение.
— Не... не стало? — он прошептал, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а детская, беспомощная потерянность. — Тессочка? Маленькая наша Тессочка? Нет... не может быть...
Ирина вскрикнула и прикрыла лицо руками, её плечи задрожали.
В этот момент из дверей, ведущих в глубину отделения, снова появилась Лидия Петровна. Она выглядела ещё более уставшей, но в её глазах уже не было той окончательной тяжести. Она увидела новоприбывших, поняла ситуацию по их лицам.
— Родственники Лундгрен? — тихо спросила она.
Сергей резко обернулся, и в его глазах вспыхнула новая, отчаянная надежда.
— Вы врач? Вы можете что-то сделать?! Операцию? Что угодно! Деньги не вопрос!
Лидия Петровна грустно покачала головой.
— Деньги здесь не помогут. Но... ситуация изменилась. После того как мы... констатировали, произошло почти невозможное. На фоне интенсивной терапии и гипотермии (охлаждения тела, которое иногда применяют для защиты мозга) у девочки появилась самостоятельная, очень слабая электрическая активность сердца. Пульс есть. Он поддерживается аппаратами, но он есть.
Все застыли, переваривая эти слова. Это было как гром среди ясного, но скорбного неба.
— Значит... она жива? — выдохнул Виктор Алексеевич.
— Жива. Но находится в состоянии глубокой комы. Прогноз... крайне осторожный. Очень. Мозг перенёс длительную гипоксию — кислородное голодание. Пять часов. Это критически много. Шансы на полноценное восстановление... минимальны. Шансы выйти из комы вообще — есть, но мы не можем гарантировать, какой будет результат. Она может никогда не прийти в себя. Или прийти... совсем другой.
Слова врача падали, как камни. Жива, но, возможно, уже не та. Жива, но её разум, её «я», та самая «боевая барышня», может быть потеряна навсегда.
— Я... я могу её увидеть? — срывающимся голосом спросила Клерети, оторвав лицо от плеча мужа.
— Только мать. И ненадолго. Она в отделении реанимации и интенсивной терапии. Один человек, в халате и маске. Пять минут.
Клерети кивнула, с силой вытерла слёзы и, опираясь на руку Лидии Петровны, пошла за ней, шатаясь, но с новой, материнской решимостью в глазах — увидеть свою девочку. Хоть такую.
Сергей опустился на скамейку рядом с Ириной, тяжёлый, разбитый. Он смотрел в пол, его могучие руки бессильно висели между колен.
— Кто? — спросил он наконец, не поднимая головы. — Кто это сделал?
Нина снова, тихо, сдавленно, начала рассказывать про Дашу, про таблетки, про свою версию. Сергей слушал, и по его лицу ползла тень такой холодной, беспощадной ярости, что даже Зима и Марат невольно отодвинулись.
---
Рассвет застал Валеру бредущим по пустынным, заснеженным улицам. Он не помнил, куда шёл. Ноги сами принесли его туда, откуда всё началось вчера вечером, — к дому Зимы. Всё внутри него было выжжено дотла. Осталась только одна чёткая, ледяная мысль: забрать её вещи. Не оставлять здесь ни одной частички её. И... разобраться.
Дом стоял тихий, постылый. Внутри — сцена после побоища: пустые бутылки, пепел, запах перегара и горя. На втором этаже, в той маленькой комнате, всё было так, как они оставили. Сумка Тессы стояла на стуле. Рядом, на спинке кровати, аккуратно висело то самое бежевое платье. Он подошёл к нему, медленно, как бы боясь спугнуть воспоминание. Ткань была мягкой, тонкой. Он взял его в руки, поднёс к лицу. От него пахло её духами — лёгкими, цветочными, и едва уловимым запахом её кожи. Это был запах жизни, которая ещё несколько часов назад смеялась, волновалась, жила. А сейчас...
Боль, острая и физическая, снова пронзила его грудь. Он сжал платье в кулаках, прижал к губам, чтобы заглушить новый приступ рыданий. Здесь, в этой тишине, его горе было без свидетелей, оголённым и всепоглощающим.
Он аккуратно сложил платье, убрал его в её сумку вместе с другими вещами. Потом собрал свои. Спустился вниз. И на крыльце, собираясь уходить, он увидел её.
Даша. Она шла по двору, пошатываясь, но уже не от алкоголя — от нервной, лихорадочной усталости. Видимо, она провела ночь где-то поблизости, не решаясь вернуться в дом сразу. Увидев его, она замерла. На её лице промелькнули страх, ненависть и какое-то дикое торжество.
Валера отставил сумки. Он не бежал. Он просто пошёл на неё — медленно, неотвратимо, как лавина. Его лицо было каменным, только глаза горели холодным, смертоносным огнём.
— Ты, — произнёс он, остановившись в двух шагах. Голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты знала, что у неё больное сердце. Ты выбросила её таблетки. Ты вытолкнула её на мороз. Ты ударила её.
Это были не вопросы. Это были констатации. Приговор.
Даша отступила на шаг, но её собственная злоба давала ей силы.
— А что? Сама виновата! Лезла, куда не просят! Хотела отобрать у меня всё! И тебя тоже! Она сдохла, да? Сдохла, как и должна была! И хорошо! — её голос сорвался на истеричный визг.
Валера слушал, и внутри него что-то лопнуло. Вся боль, вся вина, весь ужас последних часов нашли выход в чистой, неконтролируемой ярости.
— ОНА ЖИВА! — закричал он так, что, казалось, задрожали стёкла в окнах. — ТЫ СЛЫШИШЬ, ТВАРЬ? ОНА ЖИВА! ИСКУССТВЕННО, НА АППАРАТАХ, НО ЖИВА! И ЕСЛИ ОНА... ЕСЛИ ОНА НЕ ВЫБЕРЕТСЯ, Я ТЕБЕ... — он шагнул вперёд, и его рука инстинктивно сжалась в кулак.
Даша взвизгнула от страха, но её ненависть была сильнее. Она резко взмахнула рукой, пытаясь ударить его, дать пощёчину за все свои обиды. Но он, движимым рефлексом уличного бойца, поймал её запястье в воздухе, сжал с такой силой, что она вскрикнула от боли.
— Не смей, — прошипел он, приближая своё лицо к её, и его дыхание было горячим и опасным. — Никогда больше не поднимай на неё руку. И не говори о ней. Ты для меня больше не существуешь. Ты — грязь. И грязь нужно убрать.
Он оттолкнул её руку, и она чуть не упала.
— Ты думаешь, это конец? — выкрикнула она ему вслед, трясясь от ярости и унижения, потирая запястье. — Это только начало! Твоя Тесса — овощ! Она сдохнет в той больнице, ты ещё узнаешь! Или будет всю жизнь как растение! А ты будешь смотреть и знать, что это из-за тебя! Из-за того, что ты, ублюдок, позволил ей влюбиться в себя! Ты её убил! Не я! ТЫ!
Её слова, как отравленные стрелы, впивались в него. В каждой была своя доля страшной правды. Он стоял, сжимая кулаки, и чувствовал, как его ярость закипает, готовая перейти в нечто необратимое. Убить её. Прямо здесь. Заткнуть этот ядовитый рот навсегда.
Но где-то в глубине, сквозь боль, пробилась другая мысль — мысль о Тессе, которая борется там, в белой палате. Мысль о том, что если он сделает это, то опустится на уровень этой твари. И потеряет последнее право... даже на надежду.
Он с силой выдохнул, заставив себя разжать пальцы.
— Твои слова — твой приговор, — сказал он уже спокойно, но эта спокойность была страшнее крика. — Я ничего не сделаю с тобой сейчас. Но знай: я сделаю всё, чтобы тебя устранили. Не я. Закон. Или твои же «правила», которые ты так любишь. Ты — отработанный материал. И я лично прослежу, чтобы тебя выкинули на свалку, откуда ты и выползла. А пока... — он наклонился, поднял сумки, — пока живи со своим страхом. Со знанием, что она жива. И что за каждую её больную клетку, за каждую секунду её борьбы, с тебя спросят. С тебя и со всех, кто был рядом и молчал.
Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Он чувствовал её взгляд, полный бессильной ненависти, в спину.
Даша осталась стоять одна посреди грязного, заснеженного двора. Её торжество сменилось леденящим страхом. Он не ударил её. Он... пообещал. И его обещания, в отличие от пьяных угроз, имели вес. «Устранить». Она понимала, что это значит в их мире. И в мире закона, куда, видимо, он теперь обратится. Страх сковал её хуже мороза. Она проиграла. И проиграла сокрушительно. Но в её сердце, рядом со страхом, тлела последняя искра злобы: «Она всё равно умрёт... она всё равно умрёт...».
А Валера шёл по утреннему городу, с сумками в руках. В одной — её платье, её жизнь, которую он едва не погубил. В другой — его собственная, старая жизнь, которая закончилась сегодняшней ночью. Впереди была больница, где лежала девушка, ставшая для него всем. И долгий, страшный путь искупления, который он только что начал. Первым шагом на нём была не месть Даше. Первым шагом было — быть там. У той двери. Ждать. И молиться любому богу, в которого он никогда не верил, чтобы та «боевая барышня» нашла в себе силы вернуться из тьмы. Хотя бы для того, чтобы он мог однажды упасть перед ней на колени и вымолить прощение, которого, он знал, никогда не будет достоин.