Глава 54.
Эти несколько минут ожидания скорой были адом, растянутым в вечность. Валера не отрывался от Тессы. Его руки, казалось, вросли в её грудину — ритмичные, мощные, отчаянные толчки, перемежающиеся с его собственным хриплым дыханием, когда он, запрокинув ей голову, зажимал нос и вдувал в её синие губы воздух из своих лёгких. Каждый выдох был шепотом, мольбой, проклятием.
— Дыши... ну дыши же, я тебя умоляю... Ты не можешь... Тесса, слышишь меня?! Я не позволю! Ни за что не позволю! — Его голос срывался на крик, потом переходил в хриплый шёпот. Слёзы текли по его щекам и падали на её неподвижное лицо, смешиваясь с тающим снегом. — Это всё я... это я виноват! Вернись, и я всё... я всё сделаю... уйду... исчезну... только дыши...
Нина, рыдая, сидела рядом на снегу, обхватив себя руками. Она выла беззвучно, её трясло. Потом в ней что-то щёлкнуло. Она вскочила, выхватила у оцепеневшего Марата из рук его пейджер (редкая, почти невероятная для их круга вещь) и, тыча дрожащими пальцами, набрала номер домашнего телефона Тессы. Ей ответил сонный, встревоженный голос Виктора Алексеевича.
— Дядя Витя! — её голос сорвался на визг. — Это Нина! С Тессой... с Тессой плохо! Очень! Скорую уже вызвали! Едем в больницу, в... — она обернулась к Зиме, который стоял как истукан.
— В какую?!
— В дежурную... в 7-ю городскую! — выкрикнул Зима.
— В 7-ю городскую! Приезжайте скорее! — Нина бросила пейджер Марату и снова рухнула на колени рядом с Валерой. — Она... она ещё дышит?
Валера в ответ лишь зарычал, с новой яростью продолжая реанимацию. На её груди уже проступали страшные синяки от его усилий, но он не останавливался. Он чувствовал тот слабый, агонизирующий пульс. Он был его единственной связью с ней, с её ускользающей жизнью. Если он остановится — порвётся и она.
Наконец, в тишине ночи послышался далёкий, но нарастающий вой сирены. Свет фар выхватил из темноты эту сцену: парень в джинсах на голое тело, делающий массаж сердца девушке, завёрнутой в плед, и рыдающую подругу рядом.
«Скорая» резко остановилась. Из неё выпрыгнули двое — опытная женщина-фельдшер и молодой санитар. Они оценили ситуацию за секунду.
— Сколько времени? — резко спросила фельдшер, отодвигая Валеру.
— Не знаю... минут двадцать... больше... — выдавила Нина.
— Перестала дышать, когда вы нашли?
— Да... не дышала...
Фельдшер быстро проверила пульс на сонной артерии, зрачки. Лицо её стало каменным.
— Клиническая смерть. Давно. Валим в машину, продолжать реанимацию в пути!
Они ловко, профессионально уложили Тессу на носилки и внесли в салон. Валера и Нина кинулись следом. Фельдшер даже не спросила — было ясно, что эти двое не отцепятся.
— Садись! Не мешай! — бросила она Валере, уже начиная подключение к переносному дефибриллятору и кислороду.
Машина рванула с места, сирена выла, разрывая ночь. В тесном, качающемся салоне пахло лекарствами и смертью. Фельдшер продолжала массаж сердца, санитар готовил уколы. На мониторе дефибриллятора бежала почти прямая линия с редкими, угасающими всплесками.
— Адреналин, по дороге! — скомандовала фельдшер. — И готовься к разряду!
Валера сидел на узкой скамейке, впившись взглядом в бледное, безжизненное лицо Тессы, в трубку интубатора в её рту. Он видел, как её тело вздрагивало от разряда дефибриллятора, как монитор на секунду показывал всплеск, а потом снова уходил в почти прямую линию. Каждый раз, когда это происходило, у него сжималось горло.
— Живи... — шептал он, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Борись, блять, прошу... Ты же боевая...
Нина, всхлипывая, звонила с таксофона у больницы, когда они приехали. Родители Тессы уже были в пути.
Приёмное отделение 7-й городской встретило их хаосом. Тессу на бегу внесли в реанимацию, врачи буквально вырвали её из рук фельдшеров. Дверь захлопнулась перед носом у Валеры и Нины.
Они остались стоять в холодном, ярко освещённом коридоре, в пятнах талого снега на одежде. Валера, полуголый, дрожал от холода и шока. Нина не находила себе места, ходила из угла в угол, стиснув руки у рта.
Первыми примчались родители. Виктор Алексеевич, обычно такой сдержанный, был бледен как полотно. Клерети Эдуардовна летела впереди, её лицо было искажено ужасом.
— Где она?! Где моя дочь?! — её голос звенел в пустом коридоре.
— Тётя Клера, дядя Витя... — Нина бросилась к ним, заливаясь слезами. — Она в реанимации... они борются...
— Что случилось?! Что произошло?! — Виктор Алексеевич схватил Нину за плечи, его пальцы впились в неё.
— Мы... мы были у Вахита... на дне рождения... — Нина начала сбивчиво, сквозь рыдания. — Всё было нормально... потом я уснула... а Тесса спустилась за водой... и... и я её нашла на улице... она не дышала...
Клерети Эдуардовна, слушая, метнула взгляд на Валеру. Он стоял поодаль, прислонившись к стене, уставившись в закрытую дверь реанимации. На нём не было куртки, только джинсы, на груди и руках — следы снега, а может быть, и крови Тессы. Увидев его, в матери что-то сорвалось.
— Ты... — она прошептала, а потом её голос набрал силу, исказился ненавистью и болью. — ТЫ! Это из-за тебя! Ты её в этот свой бандитский мир втянул! Ты и твои уроды! Она была здорова, пока тебя не встретила! А теперь она там... умирает! Из-за тебя!
Она бросилась к нему, сжимая кулаки, готовая бить, царапать. Виктор Алексеевич попытался её удержать.
— Клера, успокойся...
— НЕТ! Это он! Он её погубил!
Валера не отводил взгляда от двери. Он принял её слова, как удары ножом. Каждое было правдой. Он кивнул, опустив голову.
— Да... — хрипло проговорил он. — Из-за меня. Всё из-за меня.
Но тут вмешалась Нина. Она вдруг встала между Клерети и Валерой, её собственное лицо было мокрым от слёз, но голос твёрдым.
— Тётя Клера, нет! Не он! Он её пытался спасти! Он полчаса сам ей сердце массажировал, дышать заставлял! Я видела! Он выбивался из сил! А виновата... виновата другая!
Все замерли, глядя на неё.
— Кто? — глухо спросил Виктор Алексеевич.
— Даша! Та самая, что тогда в парке с машиной... — Нина вытерла лицо. — Я... я не видела самого момента, но я слышала, как она выбегала из кухни, когда Тесса спустилась. У неё был такой... испуганный, злой взгляд. А потом, когда я вышла... я нашла Тессу одну на снегу. И её таблетки... они были выброшены в мусорку на кухне. Кто, кроме неё? Кто мог так ненавидеть Тессу, чтобы отобрать у неё лекарства и выкинуть её на мороз?
В глазах Клерети Эдуардовны ненависть к Валере не угасла, но к ней прибавилось новое, леденящее понимание. Она отступила на шаг, её руки опустились.
— Боже мой... — прошептала она. — Это же покушение... это же убийство...
Именно в этот момент в коридоре появились двое людей в милицейской форме. Их вызвал, видимо, кто-то из медперсонала, увидевший состояние поступившей.
— Здесь поступала Лундгрен Тесса? — спросил старший, сурового вида капитан.
— Да... она в реанимации, — ответил Виктор Алексеевич, пытаясь взять себя в руки. — А что случилось? Зачем вы?
— По предварительной информации от врачей, есть признаки насильственной смерти. Несчастный случай не исключается, но нужно разобраться. Кто может что-то рассказать?
Все заговорили разом. Нина, рыдая, выложила свою версию про Дашу, про таблетки. Валера молчал, но когда капитан спросил его прямо, он поднял на него глаза, полные такой мрачной решимости, что милиционер невольно смолк.
— Я дам показания. Позже. Сначала... сначала я должен знать, что с ней.
Он снова уставился на дверь. Минуты тянулись, как часы. Прошло ещё два часа. За это время приехали Зима и Марат, бледные и напуганные. Они тихо сели в стороне. Лиза не появилась.
И вот, наконец, дверь реанимации открылась. Выходила не дежурный врач, а знакомая Тессе и её родителям Лидия Петровна. Видно было, что её специально вызвали. Лицо её было усталым, потрёпанным, а в глазах — невыносимая тяжесть.
🎵: «October» - Adrian Berenguer
Все разом вскочили, окружив её.
— Лидия Петровна? — голос Виктора Алексеевича дрогнул.
Врач посмотрела на них, на родителей, на измождённое лицо Валеры. Она медленно сняла очки и протёрла их.
— Виктор Алексеевич, Клерети Эдуардовна... — она начала тихо. — Мы сделали всё, что могли. Но время... время было против нас. Гипотермия, тяжёлая гипоксия на фоне сердечного приступа... Реанимационные мероприятия продолжались всё это время, но... — она сделала паузу, и эта пауза была страшнее любых слов. — Электрическая активность сердца почти угасла. Мозг... Мы не успели. Простите.
Тихий, леденящий душу вопль вырвался из груди Клерети Эдуардовны. Она рухнула бы на пол, если бы муж не подхватил её. Он сам держался из последних сил, его лицо стало серым. Нина вскрикнула и закрыла лицо руками, её тело затряслось в беззвучных рыданиях.
Валера стоял неподвижно. Словно все звуки, все краски мира ушли в вакуум. Он слышал слова «не успели», но они не доходили до сознания. Он видел, как плачет мать Тессы, но это было как немое кино. Внутри него было только пустое, чёрное, рвущее на клочки пространство, где эхом отдавалось её последнее «нет... только не сейчас...». Он проиграл. Он не спас. Она ушла. Навсегда.
Лидия Петровна, глядя на эту картину, сжала губы. Она что-то хотела добавить, какое-то слово утешения, но не смогла. Она лишь кивнула и, отвернувшись, пошла по коридору прочь, к постовику, чтобы оформить бумаги.
И тут произошло то, что позже все назовут чудом. Молодая медсестра из реанимации выскочила в коридор, её глаза были огромными от изумления.
— Лидия Петровна! СРОЧНО!
Врач резко обернулась. Медсестра что-то отчаянно прошептала ей, тыча пальцем в сторону дверей реанимации. На лице Лидии Петровны промелькнуло сначала недоверие, потом шок, а потом — мгновенная, хирургическая собранность. Она даже не взглянула больше на родных, бросилась обратно, и дверь снова захлопнулась.
В коридоре воцарилась гробовая тишина, прерываемая только всхлипами Клерети. Все замерли, не понимая. Что это было? Какая-то ошибка? Протокольная формальность?
Валера первый сорвался с места. Он подбежал к двери, прильнул к стеклу, но там была матовая плёнка. Он ничего не видел, только смутные тени и слышал приглушённые, резкие команды.
— Что? Что происходит? — прошептал Виктор Алексеевич, всё ещё держа жену.
Никто не мог ответить.
---
В этот момент в конце коридора появилась Лиза. Она была идеально одета, даже в такой час, на лице — маска тревоги и участия. Она сразу нашла Валеру глазами и направилась к нему.
— Валера... я только что узнала... я в шоке... — начала она, пытаясь прикоснуться к его руке.
Он даже не посмотрел на неё. Его взгляд был прикован к двери.
— Уходи, — прохрипел он.
— Но, милый, я хочу быть с тобой в эту минуту...
— Я сказал, УХОДИ! — его голос прогремел по коридору, эхом отразившись от стен. Он повернулся к ней, и в его глазах было столько первобытной боли и ярости, что она отшатнулась. — Ты и такие, как ты... вы все там... на вечеринке... вы все виноваты. И ты тоже. Убирайся. Не хочу видеть тебя.
Лиза замерла, её лицо побелело от обиды и страха. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но увидела взгляды остальных — Нины, полной ненависти, родителей, смотрящих сквозь неё, Зимы, который лишь мрачно покачал головой. Она сжала губы, развернулась и быстрыми, звонкими шагами удалилась.
Валера снова упёрся взглядом в дверь. Прошло ещё десять минут, которые казались годами. Потом дверь открылась снова. Выходила та же медсестра. Её лицо теперь выражало не панику, а сосредоточенную усталость. Она подошла к дежурному врачу и что-то тихо сказала. Тот широко раскрыл глаза, что-то записал.
Никто не решался подойти. Никто не решался спросить.
Валера не выдержал. Он подошёл к медсестре, когда та повернулась.
— Что... с ней? — его голос был чужим, сдавленным.
Медсестра посмотрела на него, на его измученное лицо и голую, исцарапанную грудь.
— Стабильно критическое состояние, — сказала она профессионально, но в её глазах мелькнула искра чего-то невероятного. — Пульс есть. Слабый, под аппаратами, но есть. Остальное... спросите у Лидии Петровны позже.
Она пошла дальше, оставив его стоять с этими словами, которые не укладывались в голове. «Пульс есть». Значит... значит, «не успели» было преждевременно? Значит, она... она всё ещё там, борется?
Это было слишком. Слишком для его разума, разбитого горем и виной. Он отшатнулся от двери, прошёл мимо замерших в ожидании родителей и Нины, не видя их. Он вышел из больницы, в ночь.
Холодный воздух обжёг лёгкие. Он сделал несколько шагов по пустующей площади перед больницей, где горели жёлтые фонари, а снег был утоптан машинами скорой помощи. И тогда силы окончательно оставили его. Ноги подкосились. Он упал на колени прямо на грязный, талый асфальт, и из его груди вырвался звук, не похожий ни на что — горловой, животный, полный такой бездонной боли, отчаяния, вины и бессильной ярости, что, казалось, само небо должно было разверзнуться. Он бил кулаками по асфальту, пока не пошли кровь, рыдая так, как не плакал с детства, задыхаясь от собственных рыданий.
Он проиграл. Но она... она, казалось, выиграла у смерти шанс. Ценой невероятных усилий врачей, ценой тех самых пяти часов, которые она провела на грани. И этот шанс был куплен его грехами, его миром, его ошибками. Он был слишком поздно. Он не защитил. Он не спас. Он лишь добивал её своими подозрениями и своей гордостью.
Он поднял голову, его лицо было мокрым от слёз и грязи. Куда идти? К кому? Его мир — дворы, «пацаны», ложь Даши, игра Лизы — теперь казался ему ядовитой, гнилой трясиной, которая едва не поглотила единственное светлое и настоящее, что в него когда-либо приходило. А этот свет теперь лежал за тонкой стенкой реанимации, между жизнью и смертью, и он не имел к нему никакого права. Никакого.
Он встал. Пошатываясь, как пьяный, но с новой, твёрдой и страшной решимостью в глазах. Он не знал, что будет дальше. Но он знал одно: то, что случилось этой ночью, не останется без ответа. И он больше не будет тем, кем был. Цена за это прозрение оказалась слишком высокой — целая жизнь, висевшая на волоске. И он понёс бы эту цену, как своё единственно возможное искупление.
Он повернулся и зашагал прочь от больницы, в ночь, не оглядываясь, уходя в неизвестность, оставляя позади крики, слёзы и тихий, едва уловимый стук ожившего сердца, который бился теперь где-то там, под сводами больничных коридоров, — чудо, оплаченное страданием.