Глава 43.
Он сидел на холодной лавочке у её подъезда уже больше часа. Не курил. Просто сидел, сгорбившись, уставившись в грязный снег у своих ботинок. Голова была тяжёлой от хаоса: ложь Даши, истеричная правда Нины, и самое страшное — образ Тессы, безвольной и бледной у него на руках. Он чувствовал себя гнильём. Никогда ещё самооценка не падала так низко. Он, Турбо, который всегда гордился тем, что видит людей насквозь, оказался слепым и глупым пешкой в руках той, кого считал сестрой.
Вдруг он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Поднял голову. К нему через двор, не сворачивая, шёл парень. Высокий, худощавый, в очках и простой куртке. Лицо было знакомым, но Валера не мог сразу сообразить, где видел. Парень подошёл и остановился прямо перед ним. В его руке была маленькая кассета от диктофона.
— Турбо, — сказал парень ровным, безэмоциональным голосом. — Меня зовут Артём Сорокин.
Имя щёлкнуло в памяти. Тот самый, что помог Тессе в парке. Медик.
— Я знаю, кто ты, — продолжил Артём. — И ты, наверное, не знаешь, кто я. Это неважно. Важно вот это. — Он протянул кассету. — Разговор вчерашний, в школьном коридоре. Между Лундгрен и той... Дашей.
Валера насторожился, медленно поднимаясь.
— Откуда?
— Я его записал, — просто сказал Артём. — Не для тебя. Для себя. Потому что она, Даша, когда-то... тоже сделала больно человеку, который мне дорог. Похожим способом — ложью и грязью. Я тогда не мог ничего доказать. С тех пор у меня с собой диктофон. Вчера я шёл в кабинет химии, у меня последний урок. Услышал голоса. Увидел их. И включил запись. Потом... я узнал, что Лундгрен в больнице. И понял, что это, возможно, не случайность.
Он смотрел прямо в глаза Валере, без страха, без вызова. С какой-то холодной, научной прямотой.
— Там есть всё. С начала до конца. Ты услышишь, кто что говорил. И кто кому желал смерти на самом деле. Слушай сам.
Артём положил кассету ему в руку, которая сама собой сжалась в кулак вокруг пластикового корпуса.
— Сделай с этим что должен. Но помни — если с ней, с Тессой, что-то случится из-за этой твари, я эту запись не только тебе отдам. Её услышат везде, где нужно.
Артём развернулся и ушёл так же быстро и беззвучно, как появился. Валера стоял, сжимая в руке кассету, как гремучую змею. Он почти побежал к своей «Волге». Сел, дрожащими руками вставил кассету в магнитолу. И нажал «play».
Сначала были неясные шумы, скрип, шаги. Потом голос Даши, фальшиво-сладкий: «Маргарита Павловна, я помогу Тессе...» Дверь закрылась. И дальше... дальше полился яд. Чистый, концентрированный, безжалостный. Он слушал, и его лицо становилось всё более каменным, а внутри всё замерзало и крошилось. Он слышал свою собственную, доверчивую глупость в каждом своём вчерашнем вопросе. Слышал униженные попытки Тессы что-то сказать. И слышал финальный, чёткий, ледяной голос Даши: «Знаешь, чего я тебе по-настоящему желаю? Я желаю, чтобы ты поскорее сдохла от своей жалкой болезни... Ты – просто ошибка. И ошибки нужно исправлять».
Магнитофон щёлкнул, закончив запись. В салоне стояла гробовая тишина. Валера сидел, не двигаясь, уставившись в лобовое стекло. В ушах гудели эти слова. «Сдохла». Это говорила она. Та, кого он защищал. Та, перед кем извинялся. Та, кого считал «своей». А та, на кого он накричал, которую обвинил во всех смертных грехах... она была жертвой. Молчаливой, гордой жертвой, которую он добил своими руками.
🎵: «П.М.М.Л.» - Земфира
Он не пошёл к Даше. Не было в нём даже ярости. Была пустота, заполненная только стыдом и самоненавистью такой силы, что ему стало физически плохо. Он опустил голову на руль, и с ним случилось то, чего не было с раннего детства — из его глаз потекли горячие, тяжёлые, бессильные слёзы. Он плакал тихо, давясь, от всей той грязи, что вылезла наружу, от боли, которую причинил, от осознания, какого монстра он десятилетиями держал рядом под маской дружбы.
И в этот момент, сквозь запотевшее стекло, он увидел, как из её подъезда вышла она. Тесса. Закутанная в большой платок, бледная, хрупкая, как первый лёд. Она увидела его машину, узнала её. Замерла на секунду. Потом её лицо исказилось чистым, животным страхом. Она резко развернулась и, почти спотыкаясь, побежала в противоположную сторону, вглубь двора, подальше от него.
Этот взгляд страха пронзил его больнее любого ножа. Он вытер лицо рукавом, резко открыл дверь и сорвался с места. Он не думал, он просто бежал за ней, настигая её длинными прыжками. Она, услышав шаги сзади, попыталась ускориться, но тут же споткнулась, схватившись за стену ближайшего дома, чтобы не упасть. Дышала она прерывисто, хрипло, прижавшись спиной к холодному кирпичу, закрыв глаза, будто ожидая удара.
Он остановился в двух шагах, тоже дыша тяжело.
— Тесса... — его голос сорвался.
— Отстань! — выкрикнула она, не открывая глаз. — Пожалуйста, просто отстань... Я больше не могу... Я боюсь... Я боюсь тебя, твоих слов, твоих пацанов... всего этого! Оставь меня в покое!
Он услышал это. «Боюсь тебя». Это было хуже всего.
— Я знаю, — хрипло сказал он. — Я всё знаю. — Он достал из кармана кассету. — Мне дали запись. Вчерашнего разговора. Я её послушал.
Она медленно открыла глаза, с недоверием глядя на него, потом на кассету.
— Артём?..
— Да. Он всё записал. Я слышал... я слышал каждое слово, которое она сказала. И каждое твоё молчание. Я... — он сглотнул ком в горле, — я такой же урод, как и она. Потому что я поверил. Я пришёл и... — он не мог договорить.
Тесса смотрела на него, и в её глазах страх начал медленно сменяться чем-то другим — болью, обидой, а потом просто бесконечной усталостью.
— Зачем ты мне это говоришь? — прошептала она. — Чтобы я тебя пожалела? Чтобы сказала «ничего, бывает»? После всего? После того как ты кричал, что я стерва, что я желаю ей смерти? Ты знаешь, что со мной было вчера после твоих слов? Я думала, что умру. Не от сердца. От стыда. От того, что ты... ты мог так обо мне подумать.
Она говорила тихо, но каждое слово било точно в цель. Он слушал, опустив голову, принимая удар за ударом.
— Я знаю. И я никогда себе этого не прощу, — его голос был едва слышен. — Ты в праве бояться. Во мне столько дерьма, Тесса. Столько грязи, злости, подозрительности... Я годами это скрывал, прикрывался какими-то понятиями о чести, а сам... сам не видел, что настоящая честь была рядом. В твоём молчании. В твоём желании не опускаться до её уровня. Я был слеп.
Он сделал шаг ближе, но не прикасаясь к ней.
— И теперь, когда я всё это увидел... я понимаю, что ты должна быть с другим. С кем-то вроде того Артёма. Чистым, умным, который придёт на помощь с диктофоном, а не с кулаками. Который не принесёт в твою жизнь эту грязь. Одна мысль о том, что я тебя потерял... — он горько усмехнулся, — она уже сбылась. Я тебя потерял. И это было самое правильное, что могло случиться с тобой. Но видеть тебя, знать, что ты есть, и понимать, что я сам всё уничтожил... это невыносимо.
Он сказал это, глядя куда-то мимо неё, в серую мглу наступающих сумерек. И в этот момент небо, наконец, разрешилось. Полил дождь. Не простой, а тот, зимний, со снежной крупой — холодный, колючий, печальный. Капли сразу застучали по карнизам, по его кожаной куртке, по её платку.
Они стояли под этим дождём, и она смотрела на него — на этого сильного, сломленного парня, который только что признался во всём своём страхе и своей неуместности в её жизни. И в её сердце, разбитом, больном, но всё ещё живом, что-то дрогнуло. Не жалость. Что-то большее. Понимание. Понимание, что они оба — жертвы одной и той же лжи. Что он так же одинок и запутан в своих «понятиях», как она — в своих болезнях и страхах.
— Я не хочу другого, — тихо, но чётко сказала она сквозь шум дождя.
Он поднял на неё глаза.
— Я хочу, чтобы ты видел. Видел меня. Не больную, не слабую. А просто меня. И я хочу видеть тебя. Не Турбо. Валеру. Со всем его дерьмом и ошибками. Потому что иначе... иначе всё это было просто страшной сказкой. А я верю в правду. Даже если она уродлива.
Он стоял, не двигаясь, и дождь стекал по его лицу, смешиваясь со слезами, которые он уже не мог сдержать.
— Я боюсь тебя сломать, — прошептал он.
— А я боюсь никогда не узнать, на что это было похоже, — ответила она.
И тогда он переступил последнюю дистанцию. Нежно, как будто боясь, что она рассыплется, он взял её лицо в свои холодные, мокрые ладони. Она не отстранилась. Она смотрела ему в глаза, и в них он увидел не страх, а ту самую силу, которая поразила его ещё в самом начале — силу «боевой барышни», которая не сдаётся.
Он наклонился, и его губы коснулись её губ. Сначала просто прикосновение, вопрос. Потом — больше. Это был поцелуй, полный всей боли, всего стыда, всего прощения и всей надежды, которая ещё теплилась в их израненных сердцах. Это был поцелуй на стыке двух вселенных, под холодным декабрьским дождём. В нём не было страсти отчаяния. В нём была нежность обретения чего-то, что считалось навсегда потерянным. Возможность начать всё сначала. Но уже не как «пацан» и «интеллигентка». А просто как Валера и Тесса. Двое очень одиноких, очень уставших, но всё ещё верящих в чудо людей, которых судьба, несмотря ни на что, снова и снова сталкивала лбами, пока они не научились не отскакивать, а принимать удар, и идти дальше. Вместе.