Глава 37.
Прошла ещё неделя. Тесса понемногу возвращалась к жизни: сначала короткие прогулки с мамой, потом – самостоятельные вылазки в библиотеку, наконец – возвращение в школу. Она научилась жить с новой реальностью: таблетки в пластиковой коробочке на завтрак и ужин, постоянное ощущение лёгкой, фоновой усталости, и главное – внутренний барометр, который теперь чутко отслеживал малейшие признаки волнения, чтобы вовремя «сбросить давление» глубоким дыханием и отстранённостью. Она стала мастером по сокрытию. От родителей – степени своего страха. От Нины – глубины диагноза. От него – всего.
Их вечерние звонки продолжались, но в них появилась новая, щемящая нота. Он чувствовал её отстранённость, её уход в себя, но списывал это на слабость после болезни. Он стал ещё осторожнее, ещё деликатнее. Иногда она ловила себя на мысли, что ждёт этих звонков как глотка воздуха, и тут же яростно ругала себя за эту слабость. Дядя Сергей был прав: Валера был риском. А она больше не могла себе позволить рисковать.
Однажды в пятницу, после школы, Нина уговорила её зайти в новое кафе-мороженое, что открылось в центре. «Тебе же нельзя нервничать, зато мороженое от стресса – самое то!» – уверяла она. Кафе было крошечным, но уютным, с зеркалами на стенах и сладким запахом вафель. Они уселись у окна, и Нина, как всегда, болтала без умолку, стараясь развеять её задумчивость.
Именно в этот момент дверь кафе открылась, и на пороге появились трое: Зима, Марат и... он. Они явно шли мимо, Зима что-то жестикулируя, рассказывая, и Марат, заметив их за окном, толкнул Валеру локтем.
Тесса замерла с ложечкой мороженого на полпути ко рту. Она не была готова к этой встрече. Не здесь. Не сейчас. Не в таком «девчачьем» месте, где она чувствовала себя особенно уязвимой.
Валера на секунду застыл, потом кивнул Зиме, что-то сказал, и тот с Маратом направились к стойке заказывать. Сам Валера медленно подошёл к их столику. На нём была та же кожаная куртка, волосы слегка растрёпаны ветром. Он выглядел... живым. Очень живым. И от этого контраста с её собственной, заторможенной внутренней жизнью стало больно.
— Привет, — сказал он, его взгляд скользнул по её лицу, потом по Нине. — Не помешаю?
— Конечно нет! — тут же отозвалась Нина, подвинувшись на диванчике. — Присаживайся! Мы как раз про тебя... то есть, не про тебя... — она смущённо замолчала.
Парень сел, откинувшись на спинку. Его присутствие казалось слишком большим для маленького столика.
— Как ты? — спросил он, глядя прямо на Тессу.
— Нормально. Вот... мороженое пробуем, — она сделала ещё один маленький, бесполезный кусок.
— Вижу. — Он помолчал. — А по-настоящему как? Сердце не беспокоит?
Вопрос прозвучал так естественно, что она на автомате ответила:
— Нет, всё в порядке. Таблетки пью, всё под контролем.
И только потом поняла, что сказала. Не «доктор сказал беречься», а конкретное, медицинское «таблетки пью». Нина
под столом дёрнула её за край юбки, глаза её стали круглыми.
🎵: «I Found» - Ola Reistad, IDOl 2016 Topp 7
Валера не проронил ни звука. Он просто смотрел на неё. Его лицо стало непроницаемым, но в глазах загорелся тот самый холодный, аналитический огонёк, который она видела, когда он разбирался с какими-то дворовыми делами.
— Какие таблетки? — спросил он тихо, но так, что вокруг, казалось, стихли все звуки. Даже Зима и Марат у стойки обернулись.
— От... от давления. Для поддержки, — попыталась выкрутиться Тесса, чувствуя, как горит лицо.
— Тесса, — произнёс он её имя, и в нём прозвучала не просьба, а приказ. — Глаза в глаза. Какие таблетки? От чего?
Она не могла отвести взгляд. Он держал её, как булавкой. В горле пересохло. Она увидела, как Нина безнадёжно закрыла лицо ладонью.
— Кардикет, — наконец выдохнула она, назвав один из препаратов, который ей прописали. — И ещё анаприлин. Это... для сердца.
Он кивнул, медленно, будто усваивая информацию. Его пальцы начали барабанить по стеклянной столешнице – быстрый, нервный ритм.
— Для сердца. Значит, не просто «стресс сказался». Значит, конкретная болезнь. Которая требует постоянных таблеток. — Он говорил негромко, но каждое слово падало, как гиря. — ИБС?
Она не знала, откуда он знает этот термин. Может, спросил у кого-то из знакомых медиков, может, сам вычитал. Неважно. Он знал. И ждал подтверждения.
Она молча кивнула, глядя на тающее мороженое в своей вазочке. Стыд и облегчение боролись в ней. Облегчение от того, что больше не нужно врать. И стыд – жгучий, унизительный – за то, что он узнал вот так, в кафе, при всех.
— Почему ты мне не сказала? — его голос дрогнул. В нём впервые зазвучала не сдержанная ярость, а что-то похожее на боль.
— Потому что это не твоё дело, — выпалила она, поднимая на него глаза, и в её взгляде вспыхнул огонь. — Это моя болезнь. Моя проблема. Я не хотела, чтобы ты...
— Чтобы я что? Пожалел? Испугался? Сбежал? — он перебил её, и его голос стал громче. Зима и Марат замерли у стойки. — Ты думаешь, я такой примитивный? Ты думаешь, для меня твоя ценность в том, здорова ты или нет?!
— Я не хотела быть для тебя обузой! — крикнула она в ответ, и её собственный голос поразил её хрипотой. — Понимаешь? Я и так уже «девушка, которая падает в обмороки». А теперь я ещё и «сердечница», которой прописаны покой и таблетки! Какой в этом романтики, а? Какой в этом будущего? Ты же живёшь на скорости, на адреналине! А я... я теперь должна жить на «осторожно» и «не волнуйся»! Мы с тобой из разных вселенных, Валера! И эта болезнь только подчеркнула это!
Она выпалила всё, что копилось неделями. Всю свою горечь, весь страх, всё отчаяние. В кафе воцарилась гробовая тишина. Нина смотрела на них, затаив дыхание. Бариста за стойкой застыл с бокалом в руке.
Валера слушал, не перебивая. Его лицо было каменным. Когда она закончила, он медленно поднялся. Он казался ещё выше, ещё массивнее в этой маленькой комнате.
— Разные вселенные, — повторил он. — Осторожно и не волнуйся. — Он горько усмехнулся. — Ты знаешь, что значит для меня «осторожно»? Это значит каждый день просчитывать шаги своих пацанов, чтобы никто не лез на рожон. «Не волнуйся»? Это значит гасить конфликты, пока они не переросли в кровь, и при этом делать вид, что всё под контролем, чтобы свои не запаниковали. У меня вся жизнь – это «осторожно» и «не волнуйся», Лундгрен. Только правила в моей вселенной другие. И плата за ошибку – не больничная койка, а что-то похуже.
Он сделал паузу, давая ей осознать его слова.
— А что касается будущего... — он продолжил тише, но так, что каждое слово было отчеканено. — Я не строю воздушных замков. Я живу сегодняшним днём. И сегодня, и вчера, и все эти недели, пока ты от меня отгораживалась своей ложью, я хотел только одного: быть рядом. Не как герой. Не как спаситель. Как человек, которому не всё равно. А ты... ты решила за меня, что я на это не способен. Что я испугаюсь таблеток и диагноза. Это самое большое оскорбление, которое ты могла мне нанести.
Он вытащил из кармана пачку сигарет, посмотрел на неё, словно впервые видя, и сунул обратно.
— Можешь не волноваться. Я не стану тебя грузить своими проблемами. И не буду лезть в твои. Разные вселенные, как ты сказала. Двери между ними, видимо, захлопнулись. — Он кивнул Нине. — Извини, что испортили вечер.
И он развернулся и пошёл к выходу. Зима, бросив на их столик растерянный взгляд, кивнул Марату, и они, не дожидаясь своего заказа, последовали за ним.
Дверь кафе захлопнулась с лёгким звоном. Тишина взорвалась гулом голосов, шепотом, звуком кофемашины. Тесса сидела, не в силах пошевелиться. В ушах гудели его слова: «Самое большое оскорбление». Она не хотела его оскорблять. Она хотела... защитить. Защитить его от себя, защитить себя от боли возможной потери. Но вышло всё наоборот.
— Охренеть, — наконец выдохнула Нина. — Вот это драма. Прям как в кино. Только хреново как-то.
— Он прав, — прошептала Тесса, и слёзы, наконец, хлынули у неё из глаз. Горячие, горькие, бесконтрольные. — Я его оскорбила. Я не доверилась. Я решила, что он... не справится.
— Ну, а он справится? — тихо спросила Нина. — Это же Турбо. У него свои тараканы и своя крутая гордость. Он сейчас, наверное, вообще думает, что ты его за слабака держишь.
Тесса закрыла лицо руками. Всё было кончено. Она сама всё уничтожила своей ложью, своей трусостью, своей попыткой всё контролировать. Теперь между ними действительно выросла стена. И на этот раз она была построена не из его понятий, а из её диагноза и её неверия.
Они вышли из кафе. На улице уже смеркалось. Нина молча шла рядом, держа её под руку. У подъезда Тессы Нина обняла её.
— Держись. Может, он остынет. Осмыслит.
— Не осмыслит, — с полной уверенностью сказала Тесса. — Он не такой. Для него честность – это всё. А я его обманула.
Она поднялась домой, прошла в свою комнату, упала на кровать и лежала, уставившись в потолок. В груди была знакомая, давящая тяжесть, но на этот раз это была не болезнь. Это была пустота. Пустота и понимание, что она только что потеряла что-то очень важное. Что-то тёплое, живое, настоящее, что пробивалось сквозь все стены и опасности. И потеряла не из-за болезни. Из-за собственной глупости и гордыни.
Она не знала, уснёт ли сегодня. Но знала точно – завтрашний день будет первым днём в новой реальности. В реальности, где Валера Турбо для неё снова стал просто Турбо. Старшим из «универсамовских». Чужим человеком из другой, закрытой теперь навсегда, вселенной. И эта реальность была в тысячу раз больнее любой болезни.