Глава 38.
Весть пришла, как всегда, через Нину. Она ворвалась к Тессе после школы, её лицо было бледным от возбуждения и какого-то жуткого любопытства.
— Ты не поверишь! Дашу сбили!
Тесса, перебирающая конспекты на столе, замерла. В голове на секунду воцарилась пустота.
— Что?.. Как?
— Машина! Говорят, она на «зебру» выскочила, не глядя, а какая-то «Волга»... ну, не важно. Её забрали в больницу. В тяжёлом, кажется. — Нина выдохнула, усаживаясь на кровать. — И знаешь, кто первым примчался? Конечно, он. Турбо. Марат сказал, он срывался с места, как угорелый. Зима еле за ним угнался.
Тесса медленно закрыла учебник. В груди что-то холодное и тяжёлое, как камень, опустилось на дно. Конечно, он. Даша — своя. С пелёнок. Та, которая «в огонь и в воду». Та, которая всегда будет первой, к кому он побежит, когда случится беда. А она, Тесса, со своей ложью и «разными вселенными», теперь где? На обочине его жизни, среди прочих «посторонних».
— И как она? — тихо спросила Тесса, удивившись собственному спокойствию.
— Не знаю толком. Переломы, сотрясение, что-то с внутренними. В реанимации, наверное. Но факт в том... — Нина понизила голос, — что Марат сказал, Турбо там, у больницы, на пару с Зимой, и лицо у него... будто его самого сбили. И самое главное — он, кажется, перед ней извиняется. За то, что тогда, из-за тебя, её отшил. Мол, был не прав, оступился.
Слова «из-за тебя» прозвучали как пощёчина. Тесса вздрогнула.
— Он не из-за меня оступился. Он поступил правильно. Она перешла границы.
— Для нас — да. Для их понятий... наверное, нет. Для них верность старым друзьям — это святое. А он её публично унизил ради чужой. Теперь, когда с ней это случилось... вся его вина перед ней, наверное, встала перед ним во весь рост. И он её заглаживает.
Тесса встала и подошла к окну. На улице шёл противный, моросящий дождь. Таким же дождём, наверное, заливало асфальт у той самой «зебры».
— И что теперь? — спросила она у окна.
— Не знаю. Но, Тесс... будь готова. Если она выкарабкается... он может вернуться к ней. Не как к девушке, но... как к самой важной person в своей жизни. А ты... — Нина не договорила.
«А ты — та, из-за которой он эту самую важную person предал». Мысль была законченной и беспощадной.
---
В больнице, в полутемном коридоре хирургического отделения, пахло лекарствами, йодом и страхом. Валера стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу окна, выходящего во двор. Руки были глубоко засунуты в карманы куртки, но это не скрывало дрожи в плечах. Зима молча дежурил рядом, куря у открытой форточки в туалете.
Из палаты интенсивной терапии вышел врач. Валера резко выпрямился.
— Ну?
— Стабильно тяжёлое, — устало сказал врач. — Множественные переломы, ушиб внутренних органов, но жизненные функции поддерживаем. Молодая, крепкая, есть шанс. Сознание пока не приходило.
Валера кивнул, сжав челюсти. Он не мог вымолвить ни слова благодарности. Благодарить было не за что. Даша лежала там, разбитая, а он... он был виноват. Не в том, что её сбила машина. А в том, что последние недели, самые важные перед этой бедой, он был не с ней. Он был одержим другой. И когда та другая его оттолкнула, он в ярости и обиде даже не вспомнил о Даше. Пока жизнь не напомнила ему жестоким образом.
Он получил разрешение зайти на пять минут. В палате было тихо, нарушаемое лишь равномерным писком аппаратуры. Даша лежала под простынёю, вся в трубках и проводах, лицо бледное, осунувшееся, с синяками под глазами. Такая маленькая и беспомощная, совсем не та ядовитая, уверенная в себе фурия, которая стояла у подъезда Тессы.
Он придвинул стул, сел и осторожно взял её руку, ту, что была свободна от капельницы. Рука была холодной.
— Даш... — его голос сорвался на хрип. — Слушай сюда, дура. Ты должна выкарабкаться. Поняла? Ты же боевая. Ты же всегда всех выносила. И меня вынесешь.
Он замолчал, глотая комок в горле.
— Я... я был сволочью. Тогда. Я знаю, что ты хотела как лучше. Ты всегда хочешь как лучше... для меня. А я тебя... как последнюю тряпку. Прости. — Слова давались невероятно тяжело. Признавать свою неправоту перед лежащим без сознания человеком было и больно, и как-то очищающе. — Мы же с пелёнок. Ты же моя... сестра. Самая близкая. И я это забыл. Затуманился. А ты... ты всегда была рядом. Даже когда гадила. Потому что переживала. Правда?
Он сидел, сжимая её холодные пальцы, пытаясь передать хоть каплю своего тепла, своей решимости.
— Выкарабкивайся. А там... всё наладим. Как раньше. Я обещаю.
Его пять минут истекли. Медсестра вежливо, но настойчиво попросила его выйти. Он вышел в коридор, где его ждал Зима.
— Как? — коротко спросил тот.
— Дышит, — также коротко ответил Валера. Он выдохнул, и из него будто вышло последнее напряжение последних недель. Всё стало дико просто. Есть своя — в беде. Её надо вытаскивать. Всё остальное — шелуха, ошибки, чужие вселенные. — Я тут побуду. Надо кому-то быть рядом, когда очнётся.
— Я с тобой, — просто сказал Зима.
---
Весть о том, что Турбо дневал и ночевал у больницы, где лежала Даша, быстро облетела двор и школу. Тесса узнала об этом от всё той же Нины, а потом и от Марата, который звонил, чтобы как-то... она сама не знала, с какой целью. Может, предупредить. Может, посочувствовать.
— Он, кажется, совсем о тебе забыл, — осторожно сказал Марат. — Он весь в этом. И... он перед ней извинился. Говорит, был неправ, что так с ней поступил. Что она — семья.
«Семья». Крепче, чем любовь. Крепче, чем страсть. Крепче, чем интерес к «умной барышне с книжками».
— Я понимаю, — сказала Тесса в трубку голосом, который казался ей чужим. — Он прав. Они действительно семья. Я рада, что они помирились.
— Тесс, ты же... — начал Марат.
— Всё в порядке, Марат. Спасибо, что позвонил. Передавай привет Зиме... и ему. Если будет уместно.
Она положила трубку и села на пол в своей комнате, прислонившись спиной к кровати. Слёз не было. Было пусто. Та самая пустота, которая наступает, когда борьба окончена, и ты проиграл. Не потому что был слаб. А потому что играл не по тем правилам. Её правила были про честность, про доверие, про попытку построить что-то новое поверх старых стен. Его правила — про долг, про верность старым связям, про искупление вины. И когда случилось настоящее горе, настоящая беда — его правила оказались сильнее. Сильнее её болезни, сильнее их недолгой близости, сильнее всего.
Она не ревновала. Ревновать можно к чему-то, что могло бы быть твоим. А он никогда не был её. Он был сам по себе, со своей сложной, тяжёлой жизнью, в которую она лишь ненадолго ворвалась, как яркая, но пугающая комета. А теперь его жизнь снова сомкнулась вокруг своего ядра — его двора, его ребят, его Даши, которая, возможно, никогда больше не будет прежней, но навсегда останется его главной болью и главной ответственностью.
Тесса поднялась, подошла к зеркалу. В отражении смотрела на неё бледная девушка с огромными, потухшими глазами. Девушка с больным сердцем, которое теперь болело не только физически. Она провела пальцем по своему отражению.
— Всё, Лундгрен, — прошептала она себе. — Представление окончено. Пора возвращаться в свою вселенную. В мир книг, тишины, лекарств и чётких, безопасных границ. Там, по крайней мере, никто не будет разбиваться об асфальт из-за тебя. И ты никого не предашь.
Она поняла, что это и есть тот самый момент, о котором говорил дядя Сергей. Момент, когда нужно развернуться и уйти. Не из гордости. Из здравого смысла. Из любви к себе. Чтобы не сломаться окончательно.
Она взяла с полки тот самый потрёпанный томик «Гордости и предубеждения», который они обсуждали в библиотеке. Открыла на первой странице. А потом аккуратно, очень аккуратно, чтобы не разрыдаться, закрыла его и поставила на самую дальнюю полку, за другие книги. С глаз долой.
За окном моросил всё тот же бесконечный дождь. Где-то в другом конце города, в ярко освещённой больничной палате, он сидел, держа за руку девушку, которая была ему настоящей семьёй. А здесь, в тишине своей комнаты, она впервые за долгое время почувствовала не острую боль, а глухую, безнадёжную усталость. Битва за него была проиграна. Не врагом. Обстоятельствами. Его прошлым. Её болезнью. И его собственным, непоколебимым кодексом чести, в котором для неё, «посторонней», места так и не нашлось.