Глава 34.
После того как мама, успокоившись и убедившись, что дочь в надёжных руках, пообещав принести завтра домашний суп и пижаму, наконец ушла, в палате воцарилась тихая, стерильная тишина. Тесса лежала, глядя в потолок, и слушала, как за стенами живёт больница: скрип колёс каталки, приглушённые голоса медсестёр, далёкий плач ребёнка. Слабость была всеобъемлющей, но в голове, вопреки ожиданиям, была непривычная пустота. Как будто тот приступ выжег из неё все эмоции дотла.
В дверь постучали, и вошла та самая врач «скорой», что её принимала, теперь уже в белом халате поверх свитера. Женщина лет пятидесяти, с усталым, но умным лицом и внимательными глазами за очками в тонкой оправе.
— Ну что, Лундгрен, полегчало? — спросила она, подходя к кровати и бегло просматривая висевшую на спинке историю болезни.
— Да, спасибо, — тихо ответила Тесса. — Только слабость жуткая.
— Это нормально. Организм пережил серьёзный стресс. — Врач присела на табурет рядом. — Меня зовут Лидия Петровна. Я кардиолог, консультирую здесь. Мы получили результаты кардиограммы и некоторые анализы. Хочу поговорить с тобой серьёзно, как со взрослой. Родителей тоже обязательно проинформируем, но сначала — с тобой.
Тесса почувствовала, как внутри всё сжалось. Кардиолог. Значит, дело не только в нервах.
— Со мной всё плохо? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, почти без эмоций.
— Не совсем так, но и не хорошо, — честно сказала Лидия Петровна, снимая очки и потирая переносицу. — Тесса, помимо диагноза «нарколепсия», который у тебя уже стоит, мы обнаружили признаки ишемической болезни сердца. ИБС.
Тесса молча смотрела на неё. Слова были знакомыми, но их значение в контексте её собственной жизни казалось каким-то абстрактным, нереальным. «Болезнь сердца». У стариков. У нервных тётушек. Не у неё.
— Это... что это значит? — наконец выдавила она.
— Это значит, что твоя сердечная мышца, миокард, получает недостаточно кислорода. Сосуды, которые её питают, работают неидеально. Чаще всего это проявляется именно так, как было у тебя сегодня: приступом стенокардии — сильной загрудинной боли, одышкой, паникой. А сильный стресс, который ты, судя по всему, регулярно испытываешь, и твоя нарколепсия создали гремучую смесь. Нарколепсия дала фон, стресс спровоцировал спазм сосудов сердца — и вот результат.
Лидия Петровна говорила спокойно, доходчиво, не пугая, но и не приукрашивая.
— Это лечится? — спросила Тесса, и её собственное спокойствие её пугало.
— Контролируется. Вылечить полностью, к сожалению, нельзя. Но можно держать под контролем, чтобы приступы не повторялись, а болезнь не прогрессировала. Это пожизненное наблюдение, Тесса. Диета, определённый режим, отсутствие чрезмерных физических и, что самое главное, эмоциональных нагрузок. Придётся постоянно принимать лекарства.
«Пожизненное наблюдение». «Постоянно принимать лекарства». Слова падали, как камни, в ту пустоту внутри. Она представляла себя вечно бледной, вечно берегущейся, с аптечкой в сумочке, как её бабушка. Это была не её жизнь. Это была капитуляция.
— А медицинский институт? — вдруг спросила она, и голос её наконец дрогнул.
Лидия Петровна внимательно посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.
— Физические и нервные нагрузки там колоссальные. Ночные дежурства, стресс, отсутствие нормального сна... В твоём текущем состоянии это практически невозможно. Рисковать жизнью ради диплома — неразумно. Но, — она сделала паузу, видя, как темнеет лицо девушки, — это не приговор навсегда. Если мы стабилизируем состояние, если ты научишься управлять стрессом, если будешь очень аккуратно себя вести... через несколько лет, возможно, можно будет пересмотреть. Но сейчас, сразу после школы — нет. Это было бы безответственно с нашей и с твоей стороны.
Тесса отвернулась к стене. Слёз не было. Было ощущение, будто огромная, железная дверь, ведущая в будущее, в её будущее, которое она так тщательно строила в мечтах, с грохотом захлопнулась прямо перед её носом. И заперлась на тяжёлый, медицинский замок.
— Сколько мне здесь лежать? — глухо спросила она.
— Три-четыре дня, как минимум. Наблюдение, капельницы, подбор начальной терапии. Потом будем выписывать с целой пачкой рекомендаций и направлением к участковому кардиологу. Тебе нужно будет встать на учёт. — Врач встала. — Я понимаю, что это тяжело принять. Особенно в твоём возрасте, когда кажется, что вся жизнь впереди и ты способен на всё. Но поверь, жизнь с таким диагнозом — это тоже жизнь. Полноценная. Просто с другими правилами. И первые правила — покой и отсутствие волнений. Остальное обсудим позже.
Она положила руку на её плечо на мгновение, короткий, профессиональный жест утешения, и вышла.
Тесса лежала, уставившись в пятно сырости на потолке. Мысли не шли. Будущее, которое ещё утром было туманным, но полным возможностей (институт, другой город, профессия, может быть, даже он...), теперь превратилось в узкий, вымощенный таблетками и диетами коридор с одной-единственной дверью — в инвалидность. «Пожизненное наблюдение». Эти слова звенели в ушах, как набат.
Вечером, когда в палате уже включили тусклый ночник, дверь снова скрипнула. На пороге, закутанная в огромный пуховик и с сияющим от тревоги и любопытства лицом, стояла Нина. В руках она сжимала целлофановый пакет, из которого торчал гроздь бананов и обёртки шоколадных конфет.
— Божечки-кошечки, Лундгрен! — она прошептала, влетая внутрь и тут же приглушая голос до больничного шёпота. — Что случилось?! Мне мама твоя в трубку сказала только, что ты в больнице! Я с перепугу полгорода обежала, чтобы узнать, где ты! Что с тобой?!
Тесса слабо улыбнулась. Вид Нины, её привычная, бурлящая энергия, были как глоток нормальной жизни в этом стерильном, пахнущем болезнью мире.
— Привет. Ничего страшного. Приступ случился. Нарколепсия, знаешь же.
— В парке?! Одна?! — Нина устроилась на краешке кровати, не снимая пуховик. — Мама сказала, какой-то парень тебя спас. Кто это? Откуда? Не Турбо же?
— Нет, не он. Артём Сорокин. Из десятого.
— Сорокин? Этот высокий, тихий, в очках? Который на олимпиадах по физике блистает? — Нина округлила глаза. — Вау. Герой. И как он?
— Нормальный. Помог. Скорую вызвал, со мной доехал, маме сообщил. — Тесса не стала вдаваться в подробности про пальто и про то, как он сидел с ней в палате. — Просто повезло, что он мимо шёл.
— Повезло, это мягко сказано. — Нина выдохнула и развязала пакет. — На, жри. Бананы сила. И шоколад для настроения. Так что врачи говорят? Надолго тебя сюда заточили?
— На несколько дней. Наблюдение.
— И всё? — Нина пристально посмотрела на неё. Её взгляд был слишком проницательным. — Тесс, ты какая-то... не такая. Не просто уставшая. Ты как пустая. Тебе ещё что-то сказали?
Тесса почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она хотела рассказать. Выплакаться. Вывалить на подругу весь этот ужас про ИБС, про пожизненные лекарства, про крах мечты о медицинском. Но слова застряли в горле комом. Сказать — значит, сделать это реальным. Озвучить — значит, признать. А признать это сейчас, когда Нина смотрит на неё с таким участием, когда за окном всё та же жизнь... она не могла. Это было бы слишком. Слишком стыдно, слишком жалко себя, слишком страшно увидеть в глазах Нины тот самый ужас и жалость, которых она боялась больше всего.
— Ничего особенного, — сказала она, и голос прозвучал ровно, почти бесцветно. — Просто вымоталась полностью. И врачиня поругала, что не берегусь, нервы треплю. Говорит, надо отдыхать и не волноваться.
— Ну это они правильно! — воскликнула Нина, но в её глазах оставалась тень сомнения. Она знала Тессу слишком хорошо, чтобы не видеть, когда та что-то скрывает. — Слушай, а Турбо в курсе?
— Нет. И не надо ему говорить. Пока.
— Почему? Он же будет рвать и метать! Он тебе поможет!
— Именно поэтому и не надо, — резче, чем планировала, сказала Тесса. — Ему и так хватает своих проблем. А я... я не хочу быть для него очередной проблемой, которую нужно решать. Ещё одной слабостью, которую нужно защищать. Я и так уже «девушка с обмороками». Хватит.
В её голосе прозвучала горечь, которую она не смогла скрыть. Нина замолчала, переваривая это.
— Понимаю, — наконец сказала она тихо. — Но он же не дурак. Он всё равно узнает. Через Марата, через кого-то. Лучше ты сама.
— Потом. Когда выйду. Сейчас... сейчас я не могу об этом говорить. С ним. Ни с кем.
Нина кивнула, больше не настаивая. Она протянула руку и сжала холодные пальцы Тессы.
— Ладно. Не говори. Но помни — я тут. Всегда. И для чего угодно. Хочешь — буду молчать. Хочешь — буду орать. Хочешь — принесу ещё бананов и буду читать анекдоты из «Крокодила». Ты не одна, ясненько?
— Ясненько, — Тесса сжала её руку в ответ, и в груди что-то болезненно дрогнуло — благодарность, смешанная с чувством вины за свою ложь. — Спасибо, Нин.
— Да ладно тебе. — Нина махнула рукой, но глаза её были серьёзными. — Ты выздоравливай. Быстрее. А то без тебя скучно. На литературе некому умные мысли выдавать, я одна как дура перед Маргаритой Павловной торчу.
Они поболтали ещё немного о школьных пустяках, о том, что Даша и Карина сегодня особенно ядовито перешёптывались, но ничего не предприняли. Нина, видя, что Тесса сильно устала, вскоре собралась.
— Ладно, больную тревожить не буду. Завтра заскочу снова, если пустят. Выздоравливай, героиня.
Она ушла, оставив после себя лёгкий шлейф своих духов «Красная Москва» и ощущение надёжности. Тесса осталась одна в полумраке. Теперь, когда не нужно было держать лицо перед подругой, маска сползла. Она повернулась лицом к стене, накрылась одеялом с головой и наконец позволила тихим, беззвучным слезам пропитать наволочку. Она плакала не из-за боли. Она плакала по своему будущему, которое только что украли. По мечте о белом халате, которая рассыпалась в прах. По своей силе, которая оказалась иллюзией. И по нему. По Валере. Потому что теперь пропасть между их мирами казалась не просто социальной или культурной. Она стала медицинской, физиологической. Он — сила, движение, опасность, жизнь на грани. Она — слабость, таблетки, больничные палаты, запрет на волнения. Какой в этом мог быть смысл? Какое будущее?
Она заснула, измотанная слезами и лекарствами, и ей снилось, что она бежит по длинному белому коридору без конца, а стены этого коридора сложены из гигантских, разноцветных пилюль, и сзади за ней грохочет тяжёлая, железная дверь, которая вот-вот захлопнется.