Глава 35.
Следующий день прошёл в монотонном больничном ритме: завтрак, обход врачей, капельницы, обед, тихий час. Лидия Петровна зашла ещё раз, более подробно поговорила с мамой Тессы, которая пришла с передачкой – домашним куриным бульоном в термосе и тёплыми носками. Разговор за закрытой дверью был долгим и, судя по бледному, поджавшему губы лицу мамы, тяжёлым. Когда она вышла, глаза её были красными, но она старалась улыбаться.
— Всё наладится, доченька, — говорила она, поправляя одеяло. — Главное — беречь себя. Папа передает привет, позже зайдёт.
Тесса только кивала. Говорить о болезни с мамой было ещё больнее, чем с врачом. В маминых глазах читался такой животный, бессильный страх за своё дитя, что хотелось провалиться сквозь землю.
Вечером мама ушла, пообещав вернуться завтра. В палате снова стало тихо. Сумерки за окном сгущались в настоящую ночь. Тесса лежала, слушая, как в коридоре медсестра переругивается с санитаркой из-за разлитого лекарства, и думала о том, как странно устроено время в больнице: оно тянется бесконечно, но при этом не имеет никакого значения.
И вдруг привычный звуковой фон изменился. В дальнем конце коридора послышались быстрые, тяжёлые шаги – не мягкий шаркающий шаг медиков, а уверенная, даже агрессивная походка человека, который знает, куда идёт. Шаги приближались, замедлились у её палаты, и дверь, не дожидаясь приглашения, резко распахнулась.
На пороге стоял он. Турбо. В том же кожаном бомбере, накинутом на плечи поверх свитера. Волосы были всклокочены, будто он бежал сюда или много раз проводил по ним рукой. Лицо – бледное, с резко проступившими скулами и тёмными тенями под глазами. Но самое главное – его глаза. Они горели. Не гневом, а какой-то дикой, животной тревогой, смешанной с облегчением от того, что он её видит.
Он стоял, дыша немного чаще обычного, и смотрел на неё, будто проверяя, цела ли, жива ли. Потом его взгляд скользнул по капельнице, по больничным стенам, и в глазах мелькнула знакомая, жёсткая ярость – но не на неё. На обстоятельства. На мир, который снова позволил ей пострадать.
— Лундгрен, — выдохнул он, и её имя в его устах прозвучало как обвинение всему миру. — Что, чёрт возьми, случилось?
Он вошёл, захлопнув за собой дверь, и двумя шагами оказался у кровати. Он не садился, стоял над ней, и его фигура заслоняла тусклый свет ночника, отбрасывая на неё большую, беспокойную тень.
Тесса, застигнутая врасплох, сначала не нашлась, что сказать. Она не ожидала его здесь. Не сейчас. Не в таком состоянии.
— Привет, — глупо выпалила она.
— «Привет»? – он почти фыркнул, но в его голосе не было насмешки, только сдавленное напряжение. — Мне Нина сегодня утром сквозь зубы выдала, что ты тут. Сказала, «в больнице, но ничего страшного». А я звоню тебе домой – мама, вся на нервах, говорит, что тебя выписывать будут не скоро. И про какой-то парк, про скорую... Что случилось, Тесса? Почему я узнаю об этом последним?
В его тоне звучала обида. Настоящая, глубокая. Он чувствовал себя исключённым из чего-то важного.
— Я... у меня был приступ. Нарколепсия. В парке. Просто... плохо стало, — начала она, глядя куда-то мимо его плеча.
— «Просто плохо стало» не валят людей в больницу на несколько дней, — парировал он, и его взгляд стал пристальным, изучающим. — Мне Марат позвонил. Сказал, его брат Вова слышал от кого-то из знакомых медиков, что тебя в кардиологию положили. Кардиологию, Тесса. Это про сердце. Это что, правда?
Он знал. Конечно, знал. В этом городе, в его мире, всё очень быстро становится известно. Особенно то, что касается его. Особенно то, что касается её – его слабого места, которое все теперь знали.
— Врачи... они ещё разбираются, — соврала она, ненавидя себя за эту слабость. Но сказать ему правду – признаться в этой новой, ужасной немощи – было невозможно. Она видела, как он смотрит на неё сейчас: как на хрупкий, ценный и вдруг оказавшийся под угрозой предмет. Она не хотела усугублять это.
— Не гони, — тихо, но очень твёрдо сказал он. — Глаза в глаза. Что нашли?
Она закусила губу, чувствуя, как предательская дрожь подкатывает к горлу. Она смотрела в пол, на складки больничного одеяла, куда угодно, только не на него.
— Стресс сказался на сердце. Сказали... беречь нервы. Вот и всё.
Наступила долгая пауза. Он молчал, и это молчание было страшнее любых вопросов. Потом он резко, почти отчаянно провёл рукой по лицу.
— Это из-за меня, — заявил он не вопросом, а констатацией. — Из-за всей этой ерунды с Дашей, с Толей, с моим миром. Я втянул тебя в эту кашу, а твой организм... он не выдержал давления. Я тебя сломал.
В его голосе прозвучала такая мука и самоедство, что Тесса не выдержала. Она резко подняла на него глаза.
— Нет! Прекрати это! Это не из-за тебя! Это... это со мной. Со мной давно. Просто сейчас проявилось. Ты тут ни при чём!
Он покачал головой, не веря.
— Не защищай меня. Я не дурак. Я видел, как ты ходила последние дни – как натянутая струна. И эта струна порвалась. И я знаю, кто её натягивал.
Он, наконец, опустился на тот же табурет, на котором вчера сидел Артём. Но как по-разному они сидели! Артём – собранно, прямо. Валера – сгорбившись, положив локти на колени, уткнув лицо в сложенные руки на мгновение, а потом подняв на неё тот же измученный, полный вины взгляд.
— Что теперь? — спросил он просто. — Что говорят врачи? Надолго?
— На несколько дней. Потом домой. И... — она запнулась, — и поменьше нервничать. Вообще.
— Значит, тебе нужно быть подальше от всего, что заставляет нервничать, — произнёс он, и в его голосе зазвучала горькая ирония. — Подальше от двора. От сплетен. От опасностей. От... меня.
Он сказал это, и в этих словах не было манипуляции, не было проверки. Это был холодный, безжалостный вывод, к которому он пришёл сам. Вывод, который резал её по живому.
— Ты так думаешь? — прошептала она.
— Я думаю, что не имею права быть рядом, если от моего присутствия тебе физически плохо! — вырвалось у него, и он вскочил, снова начав мерить шагами узкое пространство между кроватью и стеной. — Ты лежишь тут, подключенная к этим штукам, бледная как смерть, а я... я там, в своём дерьме, и даже не знал! Я должен был чувствовать! Должен был защитить!
— Ты не телохранитель, Валера, — сказала она, и голос её окреп. — И я не принцесса в башне из слоновой кости, которую нужно оберегать от реального мира. Со мной случилось то, что случилось. Со мной. И только мне решать, от чего мне быть «подальше». А не тебе. И не врачам.
Он остановился и снова посмотрел на неё. Теперь в его взгляде, сквозь вину и ярость, пробилось что-то вроде уважения.
— Ты упрямая, Лундгрен. Как и всегда.
— Это единственное, что у меня пока осталось, — горько сказала она.
Он снова подошёл и сел. Тишина повисла между ними, но теперь она была не такой взрывоопасной. Он смотрел на её руки, лежавшие поверх одеяла. Они были бледными, почти прозрачными, с синеватыми прожилками вен, и одна из них была прихвачена лейкопластырем, фиксирующим катетер от капельницы.
Без лишних слов, очень медленно, как будбо боясь спугнуть, он протянул свою руку и накрыл её ладонью. Его рука была огромной, тёплой, шершавой от работы и жизни. Её рука – крошечной, холодной, беспомощной.
— Боже, какие же они ледяные, — прошептал он, и в его голосе не было отвращения, только какое-то щемящее удивление и жалость.
Он не просто накрыл её руку. Он взял её в свои обе ладони, аккуратно, стараясь не задеть пластырь, и начал медленно, осторожно согревать. Трение его тёплых, живых ладоней о её холодную кожу было настолько простым, настолько человеческим жестом, что у Тессы перехватило дыхание. Это был не жест покровительства. Это был жест заботы. Той самой простой, немедицинской, необусловленной никакими «понятиями» заботы. От одного живого человека – другому, которому холодно и плохо.
Она чувствовала, как тепло от его рук медленно, по капле, проникает в её озябшие пальцы, в запястье, поднимается выше. Это было невыносимо нежно и в то же время невероятно стыдно – из-за своей слабости, из-за этой болезни, которую она скрывала. Но отнять руку она не могла. Ей этого тепла отчаянно не хватало.
Они сидели так молча. Он смотрел на их соединённые руки, его лицо было сосредоточенным и печальным. Она смотрела на его склонённую голову, на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки.
— Мне страшно, — вдруг призналась она шёпотом, и это была самая честная фраза за последние два дня.
Он поднял на неё глаза.
— Чего?
— Всего. Будущего. Себя. Того, что больше никогда не буду... нормальной.
— Ты и сейчас нормальная, — резко сказал он. — Просто... с особенностями. У всех они есть. У меня – своя колхозная власть и куча долгов. У тебя – сердце, которое нужно беречь. Просто правила игры поменялись. Но игрок – тот же. Сильный.
Он назвал её сильной. Снова. И в этот раз это прозвучало не как констатация факта, а как ободрение. Как приказ выжить.
— А если я не справлюсь с этими новыми правилами? — её голос дрогнул.
— Справишься. Потому что иначе нельзя. — Он на секунду сжал её руку чуть сильнее, почти до боли, но это была не боль, а точка опоры. — А если будет тяжело... ну, я не врач. Не выпишу таблеток. Но руку погреть... или просто помолчать рядом... это, кажется, могу.
Он сказал это так просто, так без пафоса, что в груди у неё что-то ёкнуло и расправилось, как смятый бумажный цветок под струёй тёплой воды. В этот момент между ними действительно что-то «пробежало». Не страсть, не вспышка. Что-то более глубокое и тихое. Понимание, что они оба – на разных полюсах одной и той же беды, одинокости, сложности жизни – но могут быть друг для друга не проблемой, а просто... тихой гаванью. Местом, где можно отогреться.
В этот момент дверь с лёгким стуком открылась, и в палату вошла дежурная медсестра – дородная женщина с недовольным лицом.
— Посетителей время закончилось полчаса назад! — заявила она, укоризненно глядя на Валеру. — Девушка должна отдыхать, а не разговоры разговаривать! Вы ей не доктор.
Кудрявый медленно, не торопясь, отпустил руку Тессы. Его лицо снова стало замкнутым, «пацанским», маской, которую он надевал для чужих.
— Сейчас уйду, — сказал он ровно, вставая. — Спокойной ночи, Лундгрен. Выздоравливай.
— Спасибо, что зашёл, — тихо сказала она.
Он кивнул, бросил ещё один быстрый, оценивающий взгляд на капельницу, на её лицо, и направился к двери. На пороге он обернулся.
— Я... завтра позвоню в справочную, узнаю, как ты. Если можно.
— Можно, — кивнула она.
— И... насчёт того, чтобы быть подальше... — он запнулся, глядя куда-то мимо неё, — это моё решение. А ты своё принимай. Когда выйдешь. Никто тебя торопить не будет.
И он вышел. Медсестра, фыркнув, поправила Тессе одеяло, проверила капельницу и удалилась, ворча что-то про «непутёвую молодёжь».
Тесса осталась одна. Но теперь одиночество было не таким гнетущим. На её руке, там, где его ладони согревали её кожу, ещё оставалось тепло. И в душе, среди обломков планов и страха перед будущим, теплился маленький, упрямый огонёк. Он пришёл. Он увидел её в самом жалком виде – больной, слабой, привязанной к больничной койке. И он не сбежал. Не испугался. Он сел рядом, взял её ледяные руки и отогрел их. Просто потому, что они были холодными.
Она ещё не знала, что будет дальше. Не знала, как жить с новыми запретами. Не знала, сказать ли ему когда-нибудь всю правду. Но одно она поняла точно: пока в её жизни есть это – простое человеческое тепло в минуту отчаяния – есть за что держаться. Даже если держаться можно только кончиками отогретых пальцев.